судя по всему, шла давно, а значит, доверять одному языку было нельзя.

Она обошла пригорок справа и увидела небольшой дозор. Двое красноармейцев лежали за поваленным стволом, третий стоял ниже, возле узкой тропы. Один держал винтовку, другой — ручной пулемёт. На рукавах и шапках никаких театральных знаков не было. Люди выглядели усталыми, грязными и настолько настоящими, что Александра снова почувствовала холод внутри.

Советская застава.

Она сделала несколько шагов вперёд и подняла свободную руку.

— Свои! — голос сорвался. Александра прокашлялась и повторила громче: — Не стреляйте! Свои!

Красноармеец у тропы обернулся. Винтовка сразу поднялась.

— Стой! — крикнул он, прижав приклад к плечу. — Оружие на землю! Медленно!

Александра подчинилась. Она сняла винтовку и положила перед собой, затем выпрямилась, показывая пустые руки.

Солдаты окружили её быстро. Один подошёл сзади, вывернул руки и обыскал карманы. Другой поднял винтовку, проверил затвор и посмотрел на Александру так, будто оружие уже само по себе доказывало её вину.

— Ветрова? — спросил старший, щурясь. Он был низким, широкоплечим, с красным от мороза лицом. — Лидка Ветрова?

Александра молчала. Имя ударило почти физически.

— Я не знаю, — наконец ответила она.

Солдат с пулемётом коротко засмеялся, но в смехе не было веселья.

— Не знает она. А кто знает? Может, Гитлер?

— Заткнись, Пашка, — приказал старший и подошёл ближе. Он посмотрел на шею Александры, на кровь у воротника и на повязку, которой не было. — Где Суровцева?

— Мертва, — сказала Александра. — Возле сторожки. Её застрелили в спину.

Лицо мужчины изменилось. Он быстро переглянулся с остальными.

— А карта где?

— Какая карта?

Теперь никто не смеялся.

Старший снял с плеча винтовку и направил ствол ей в живот.

— Руки за голову, Ветрова. Без глупостей. Один раз уже ушла.

Александра медленно подняла руки. Объяснять, что она никуда не уходила, было бессмысленно. Эти люди знали Лидию. Знали Екатерину. Ждали их возвращения и, судя по всему, ожидали увидеть не спасшихся бойцов, а предателей.

Её связали ремнём и повели по тропе.

Дорога до штаба заняла около часа. Александра запомнила лишь отдельные картины: окопы, в которых сидели красноармейцы; разбитую телегу; лошадь, укрытую брезентом; деревенские дома без стёкол; женщин с вёдрами, смотревших на связанную с одинаковым страхом и любопытством. Несколько бойцов узнавали Лидию. Одни отворачивались, другие провожали тяжёлыми взглядами.

Никто не спросил, жива ли она.

Штаб размещался в полуподвальном помещении каменного здания, когда-то бывшего школой. Верхний этаж частично разрушило. В коридоре пахло дымом, мокрой одеждой, йодом и человеческим потом. Телефон звонил почти непрерывно. По лестнице бегали связные, прижимая к груди папки и планшеты.

Александру сначала отвели не на допрос, а к фельдшеру.

Это был худой мужчина лет пятидесяти, с серыми усами и руками, покрытыми пятнами йода. Он заставил её сесть на табурет возле лампы, осмотрел затылок, зрачки и шею. Делал всё быстро, но аккуратно.

— Кто тебя так? — спросил он, раздвигая волосы возле раны.

— Не помню.

— Очень удобная болезнь, — буркнул фельдшер, но без злобы. Он ощупал края раны и добавил: — Кость вроде цела. Тошнило?

— Пока нет.

— Голова кружится?

— Да.

— В глазах двоится?

Александра посмотрела на его лицо, потом на лампу.

— Иногда темнеет.

Фельдшер кивнул, обработал рану и туго перевязал голову. Потом расстегнул ворот гимнастёрки, осмотрел следы на шее и тихо выругался.

— Душили тебя. Ремнём, похоже. Или портупеей. Сильно затянули.

— Я догадалась.

Он поднял глаза.

— Раньше ты так не разговаривала.

Александра не нашлась с ответом. Фельдшер взял её за подбородок и повернул лицо к свету. В маленьком треснутом зеркале, висевшем за его спиной, она впервые увидела себя.

На неё смотрела незнакомая молодая женщина. Лицо худое, бледное, покрытое яркими веснушками. Волосы под бинтом и шапкой были рыжими, почти медными. Глаза зелёные, слишком большие на измученном лице. На губе засохла кровь.

Александра долго смотрела в зеркало, пока отражение не стало расплываться.

Это была не временная галлюцинация. Не грим. Не шок после удара. Её собственного лица больше не существовало.

— Ветрова, — позвал фельдшер, заметив её состояние. — Слышишь меня?

Она перевела взгляд на него.

— Сколько мне лет?

Он замер.

— Двадцать пять. Весной исполнилось.

Александра усмехнулась, хотя ничего смешного не было.

— Хороший возраст.

— Для чего?

— Чтобы начать жизнь сначала, — ответила она и сразу поняла, насколько неправильно прозвучали эти слова.

Фельдшер долго смотрел на неё, затем записал что-то в листе.

— Контузия. Переохлаждение. Возможная потеря памяти. Но память, Ветрова, не объясняет всего. Ты командира своего не узнала. Отделение не назвала. Даже говоришь не как раньше.

— А как я говорила?

— Проще, — ответил он после паузы. — И тише.

Её отвели в соседнее помещение. За столом сидел человек в аккуратной гимнастёрке без единой лишней складки. Молодой, не старше тридцати, с сухим лицом и внимательными тёмными глазами. На петлицах знаки младшего лейтенанта государственной безопасности.

Рядом лежали документы Екатерины, подсумок, кусок сломанной подковы и винтовка Лидии.

Мужчина не предложил Александре сесть сразу. Он несколько секунд изучал её, словно сравнивал с описанием, которое держал в памяти.

— Младший лейтенант государственной безопасности Савельев, — представился он. — Оперуполномоченный Особого отдела дивизии. К полку прикомандирован временно. Садитесь, красноармеец Ветрова.

Александра села. Стул оказался низким и неудобным. Верёвку с её рук сняли, но у двери остался караульный.

Савельев открыл папку.

— Назовите себя.

— Александра Морозова.

Он поднял глаза.

— Ещё раз.

— Александра Сергеевна Морозова.

— Вы понимаете, что в документах значится другое имя?

— Понимаю.

— И какое?

Она посмотрела на обложку красноармейской книжки.

— Лидия Ветрова.

— Хорошо. Уже лучше. Теперь объясните, почему Лидия Ветрова называет себя Александрой Морозовой.

— Потому что я не Лидия.

Савельев не усмехнулся и не повысил голос. Он только сложил руки на столе.

— Предположим, вы действительно потеряли память. Иногда человек после удара не помнит имени, места или последних событий. Но вы не просто забыли собственную фамилию. Вы придумали другую личность с отчеством. Откуда она взялась?

— Я её не придумала.

— Где вы родились?

Александра назвала город.

— Год рождения?

Она замолчала.

Настоящий ответ выглядел безумнее любого другого. Если назвать год, Савельев либо решит, что она издевается, либо отправит к врачу, который уже ничем не поможет.

— Не помню, — сказала Александра.

— Удобно.

— Мне уже говорили.

В глазах Савельева впервые мелькнуло раздражение.

— Здесь не тир и не рынок, Ветрова. Несколько часов назад немецкая артиллерия уничтожила запасной командный пункт. Погибли люди. В то же время из оперативной папки исчезла калька с расположением важных объектов. Вы и красноармеец Суровцева самовольно покинули наблюдательную позицию. Теперь Суровцева мертва, вы вернулись одна, а кальки при вас нет.

Он говорил спокойно, без нажима. Именно