поздно вечером домой, Бурцев заметил, что Анна Никитична и дочь чем-то расстроены.　

— Случилось что-нибудь? — спросил он.　

— У нас ничего. В городе неспокойно…　

— То есть?　

— В магазинах очереди за солью и спичками. Продукты скупают мешками. Все говорят о войне…　

— Базарные слухи, — насупился Бурцев. — Кто-то нарочно сеет панику.　

— Ох, Ваня, народ, он все знает. Вон соседка моя рассказывала, брат к ней приехал из села. Так крестьяне там тайком добро зарывают в землю, продукты припрятывают. Неспроста все это.　

Бурцев молчал. Нагнувшись над тарелкой, он с аппетитом хлебал щи, держа в руке большой ломоть черного хлеба, густо посыпанный солью. Эта привычка сохранилась у него от отца, который, вернувшись с поля, вот так же ужинал, посадив около себя всех пятерых сыновей. А мать Агриппина Семеновна — высокая дородная женщина, рано поседевшая от забот, обычно стояла в сторонке возле печи и, скрестив на груди руки, умиленно посматривала на свое семейство.　

— Писем из дому нет? — спросил Бурцев.　

— Пока нет. Да ведь недели еще не прошло, как мы ответили.　

Иван Максимович вышел на веранду и, закурив, стал медленно прохаживаться из угла в угол. По тому, как он часто затягивался папиросой, и по сошедшимся над переносицей бровям было видно, что он тоже чем-то озабочен. Минувшей ночью на одной из застав был задержан перебежчик. На допросе он заявил, что по ту сторону все окрестные леса и лощины забиты танками и мотопехотой, в спешном порядке восстанавливают мосты на дорогах, ведущих к границе, подвозят боеприпасы, продовольствие. Конечно, это мог быть и провокатор. Но Бурцев сам, бывая на заставах, не раз слышал по ночам отдаленный гул моторов, похожий на назойливое жужжание шмелей, — протяжное и монотонное, от которого становилось не по себе. Как человек военный, он хорошо понимал, что без надобности не восстанавливают в срочном порядке мосты и тем более не сосредоточивают войска у самой границы. С другой стороны, он, как и многие в то время, еще верил, что　немцы не рискнут начать новую войну, не развязав себе полностью руки с Англией. Что война с Германией неизбежна, в этом он не сомневался. Но где-то еще теплилась надежда, что это случится не так скоро и потому будет время сделать все необходимое для предотвращения внезапного вторжения. Так рассуждал Бурцев еще несколько дней назад. Но после допроса перебежчика он интуитивно почувствовал, что тучи уже сгустились. Эта мысль теперь преследовала его на каждом шагу.　

После возвращения с границы Бурцев сразу же заехал в штаб отряда и, доложив Дорохову о подробностях допроса задержанного, спросил:　

— Не думаете ли вы, что нам надо за счет тыловых служб усилить маневренные группы комендатур?　

Дорохов вопросительно посмотрел на Бурцева.　

— Считаешь, пора уже?　

— Да, Петр Сергеевич, боюсь, гроза вот-вот разразится.　

Они долго сидели молча, прислушиваясь, как по окнам густо барабанит крупный июньский дождь и откуда-то издалека доносятся раскаты грома, похожие на артиллерийскую канонаду.　

— Не думал, что придется еще раз встретиться с ними, — сказал Дорохов. — Годков многовато. Ну, да ничего… Поднатужимся…　

Он встал, подошел к висевшей на стене изогнутой казацкой сабле и, вынув ее из ножен, внимательно осмотрел.　

— Не ржавеет. Подарок самого Буденного.　

И, словно о чем-то вспомнив, сказал:　

— Да, насчет усиления маневренных групп подготовь мне завтра приказ:　

…После ужина, пока Анна Никитична и Аринка　занимались своими делами на кухне, Бурцев прошел в кабинет, достал из ящика письменного стола фотографию, где они были сняты всей семьей на берегу озера. Завернув ее в пергамент и положив в нагрудный карман, он боязливо оглянулся на дверь, опасаясь, чтобы жена или дочь не заметили. В тот миг он даже себе не мог признаться, что готовится к чему-то неотвратимому, что помимо его воли заставляло мысленно прощаться с только что обжитым домом, с самыми дорогими людьми, ради которых он готов был пойти на любые муки. Единственно, чего бы он хотел, чтобы жена и Аринка уехали отсюда куда-то подальше, чтобы не коснулась их эта жестокая неотвратимость. Но сказать им об этом так и не решился. Ведь другие семьи остаются здесь. Он просто не имел права воспользоваться тем, что знал о сложившейся обстановке больше, чем остальные. Такого он никогда бы себе не простил.　

Сказав, что должен вновь немедленно выехать на границу, Бурцев, как обычно, попрощался с женой и дочерью и пообещал вернуться на следующий день к обеду.　

Но вернуться не пришлось. На рассвете началась война.　

…Откинувшись на спинку сидения, Бурцев сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному гулу мотора. Шарапов старался вести машину как можно осторожней, чтобы не разбудить задремавшего подполковника, совершенно не подозревая, что тот не спит.　

Перед Бурцевым вновь и вновь всплывали последние предвоенные дни, не по-детски серьезное лицо Аринки, понимающие глаза жены, их последние слова. Где они? Что с ними? Удалось ли им выехать в первые дни войны? А может быть… Нет, Бурцев никак не мог представить их погибшими и потому снова и снова воскрешал в памяти такими, какими запомнил в последний вечер. Мысленно говорил с ними, слышал их заразительный смех. Они были как две капли воды похожи друг на друга.　

Почувствовав, что машина остановилась, Бурцев поднял голову и вопросительно взглянул на водителя.　

— Развилка, — как бы извиняясь, сказал Шарапов. — И указателей нет.　

Бурцев посмотрел на карту и, сориентировавшись, махнул рукой направо. Теперь дорога шла через поредевший лес. На прогалинах между деревьями кое-где виднелись одинокие фигуры часовых. В лесу, должно быть, стояло какое-то резервное подразделение. И этот внушительный вид часовых, и то, что в лесах, несмотря на напряженность обстановки, стоят резервы, еще больше наполнило Бурцева уверенностью. Чувствовалось по всему, что фронт готовился к решающим ударам.　

…Штаб корпуса Бурцев отыскал на окраине небольшого городка, расположенного на берегу реки. Как и две недели назад, штаб размещался в двухэтажном здании бывшего детского дома, эвакуированного в тыл. Только теперь не видно было наспех протянутых проводов, кое-как замаскированных под деревьями штабных автомашин. Во всем чувствовался уже сложившийся армейский порядок.　

У шлагбаума машину Бурцева остановил часовой в дубленом овчинном тулупе и, проверив документы, привычно вытянулся.　

Доложив дежурному о своем прибытии, Бурцев присел около раскрасневшейся «буржуйки», отогревая озябшие руки. Как и в дороге, ему не терпелось поскорее узнать о причине спешного вызова в штаб корпуса. Может быть, наконец, его предложение одобрено?　

Идея создания маневренного истребительного отряда возникла у Бурцева осенью, когда он после гибели на Днепре полковника Дорохова выводил остатки своего пограничного полка из так называемого юго-западного котла, в котором