У выхода я остановился. Глотнул свежего воздуха, который всё ещё пах смрадом. Мысли крутились вокруг одного: может всё-таки попытаться?

Ответа не было. Только тишина, разрушенная станица и где-то вдалеке — одинокий вой собаки.

Ноги сами понесли меня домой.

Я снова шёл по знакомым улицам, и снова узнавал их с трудом. Вот здесь был красивый дом с мансардой и петухом на крыше — теперь груда битого кирпича и торчащая из-под неё печная труба.

Напротив сгорели сразу два дома, только сарай на участке остался. Дальше тоже побито, хоть и не так сильно, при желании за неделю можно восстановить.

Мне же повезло. Мой дом стоял почти невредимый среди этого хаоса разрушений. Снаряд угодил в соседний двор — от хаты, где жили Ковалёвы, осталась всего одна стена. Хотя им, правда, уже все равно.

Николай, глава семьи, лет пятидесяти, работящий, молчаливый. Жена его, Мария, всегда улыбчивая, приветливая. Два сына — старший, Павел, двадцати двух лет, и младший, Серёжа, всего пятнадцать стукнуло. Мужики все были на периметре, Мария с другими женщинами пряталась в бомбоубежище. Когда пришла весть, что все трое погибли в первый день штурма, она умерла. Сердце, сказали.

Зайдя во двор, я сел на крыльцо. Думал о Ковалёвых. О том, как быстро всё кончается. О том, что нам повезло.

Завтра надо будет ехать на то место, где дед должен открыть портал. Снова. И снова надеяться. А сегодня… сегодня надо было заниматься делами. Живым — живое.

Посидев немного и скурив одну за другой три сигареты, я поднялся и пошёл туда, куда меня давно уже звали дела — за околицу, где последние три дня кипела работа.

Шёл по крайней улице. Дома здесь пострадали особенно сильно, некоторые завалились, другие зияли пустыми окнами. В просвете между двумя разбитыми хатами, далеко у леса, темнели ряды техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло на отшибе, отдельно от жилья.

Вся техника дивизии генерала Тарасова.

Я остановился и просто смотрел. Тяжёлые танки, такие же как «Ударник», только с другими именами, стояли в первой линии. Немцы их даже не потрепали, как были их 23 машины, так и осталось. За ними танки поменьше, похожие на легендарные тридцатьчетверки. Рядом бронетранспортёры с пулемётными турелями. Дальше — грузовики, пушки, полевые кухни, цистерны, машины связи. Целая армия, застывшая в ровном строю.

Только никто не выходил из люков. Никто не курил у бортов. Никто не переговаривался.

Потому что те, кто привёл сюда эти машины, либо умирали, либо уже лежали в земле. Рядами, ровными, как эти танки. В могилах на кладбище, вперемешку со станичниками.

Я пошёл дальше, оставив радиоактивных монстров позади.

Дорога вывела меня к окраине станицы, где раньше был пустырь, а теперь темнело огороженное пространство. Лагерь для пленных.

Я остановился на некотором расстоянии, прислонившись к остаткам стены. Ограда из колючей проволоки, натянутой на деревянные столбы, тянулась на сотни метров. По углам — деревянные вышки с пулемётными гнёздами. На вышках дежурили наши бойцы, смотрели в сторону лагеря.

Внутри было серое, плотное месиво из людей. Я не мог точно сказать, сколько их — тысяча, может, полторы. Они сидели прямо на земле, в грязи, кто-то лежал, кто-то стоял, прислонившись друг к другу. Ни палаток, ни навесов — только открытое небо. Лишь в одном месте, в дальнем конце, я увидел брезент, натянутый на жердях. Под ним шевелились тени. Раненые.

Я знал, что там творится. Аня рассказывала. Лечат их свои же пленные врачи, лекарств не дают — нету. Только спирт, которым обрабатывают раны, да старые тряпки на перевязку. Кто выживет — тот выживет.

Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Ни жалости. Ни ненависти. Они были для меня пустым местом. Люди, которые пришли убивать нас, жечь наши дома, насиловать наших женщин. А теперь они сидели здесь, в грязи, под открытым небом, и ждали своей участи.

Охраняли лагерь три десятка наших бойцов. Я видел их — молодые, с автоматами на плечах, ходили вдоль проволоки, поглядывали внутрь. Лица не злые, спокойные, уверенные. На вышках застыли пулемётчики. Никто не торопился, никто не нервничал. Всё было под контролем.

Я постоял ещё минуту, глядя на эту картину. Потом развернулся и пошёл дальше, к ремонтной площадке.

Её организовали за бывшим машинно-тракторным двором, на месте старых складов. Клубы пыли, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков и лязг металла — видно издалека. Работа здесь не прекращалась с самого утра и до глубокой ночи.

Все что требовало ремонта, и могло быть отремонтировано, стащили сюда. Основная часть битой техники пока просто стояла, но с десяток машин уже находились в процессе починки.

Я смотрел на эту картину и прикидывал в уме, что нам удалось собрать. Танков — штук двадцать целых, ещё десяток на запчасти. Самоходок —десяток. Грузовиков — десятка три, не меньше. Серьезная сила, если вдуматься.

Часть танков, те, что подбиты, но не сильно, чинили ускоренными темпами. Я видел, как мужики копошились вокруг T-IV и «Т-III», меняли траки, правили катки, проверяли пушки. Семь машин, говорили, будет готово через пару дней. Семь танков — это уже сильно. Особенно против того, что могло остаться у немцев.

Там же, но чуть в стороне, стояли те, что восстановлению не подлежали — горелые, с сорванными гусеницами, дырявыми бортами. Но и они пойдут в дело. Их закопают по башню на периметре, превратят в доты. Танк, вкопанный в землю, становится неприступной крепостью. Стрелять он может, а попасть в него сложно. Четыре штуки уже сажали в землю там, где был основной прорыв, на правом фланге.

Дальше стояли грузовики. Узкие, обтекаемые кабины, деревянные кузова, двойные скаты задних колёс, широкие решётки радиаторов. С десяток уже на ходу, готовые к выезду. Остальные разбирали, сваривали рамы, чинили мосты. Немецкая техника славилась надёжностью, но война своё взяла — многие машины прошли не одну сотню километров по бездорожью.

Пушки. Я перевёл взгляд туда, где под навесом стояли орудия. Противотанковые — длинноствольные «сорокапятки» и более серьёзные семидесятипятимиллиметровые, способные пробить почти любой танк, который мог появиться на горизонте. Полевые гаубицы с короткими стволами и массивными станинами. Несколько зенитных установок — в том числе знакомая двадцатимиллиметровая FlaK 38, с характерным треугольным лафетом и поднятыми для стрельбы упорами. Десятка три, не меньше. Есть рабочие, есть побитые, но все с хорошими шансами на восстановление.

На краю площадки работа шла особенно интенсивно. Там организовали что-то