заняла минут десять — темно, всё изрыто воронками. Я припарковался у крыльца, взял кейс, пошёл внутрь. В коридоре было людно, как всегда. Раненые лежали везде где только можно. Я прошёл к посту, где обычно дежурили сёстры.

Аня была там. Сидела за столом, что-то писала в тетради. Увидела меня, отложила ручку.

— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?

— Нет, — сказал я. — Генераторы где?

Она посмотрела на меня, потом на кейс, который я держал под мышкой. Спрашивать ничего не стала. Кивнула.

— Идём. У нас в подсобке.

Мы прошли по коридору, свернули в боковой проход. Аня открыла тяжёлую дверь, за которой оказалось небольшое помещение. Здесь работала вытяжка и стояли три генератора — два побольше, один поменьше, все чадили, гудели. Пахло бензином и маслом. На стене висели какие-то провода, лампочка под потолком горела тусклым жёлтым светом.

— Вот, — сказала Аня. — Если что — я рядом.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Поставил кейс на пол, открыл. Достал прибор, нашёл кабель. Подключил. Включил питание. Прибор загудел. Негромко, ровно. На экране побежали строки, загорелись индикаторы. Работает. Я выдохнул, глядя на экран, на знакомые цифры, на спектрограмму. Восемь пиков. Восемь миров. Я пересчитал ещё раз. Восемь. Как и было. Потом экран мигнул, перестроился — и я увидел девятый. Новый пик, небольшой, но ровный, уверенный. Он пульсировал на краю шкалы, чуть ниже остальных, но явный, настоящий.

Девять.

Я нахмурился. Откуда?

Может, это болотный мир?

Я смотрел на девятый пик и чувствовал, как внутри закипает желание открыть, увидеть.

Рука сама потянулась к кнопке.

Нет. Нельзя. Не сейчас. Не здесь. Мало что там, на другой стороне?

Аня рядом. Больные. Нельзя.

Я выключил прибор. Разобрал кабель, убрал в кейс. Застегнул.

Вышел из подсобки. Аня стояла у поста, разговаривала с какой-то женщиной. Увидела меня, подошла.

— Ну что? — спросила она.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она кивнула, ждала, что я скажу ещё. Но я молчал.

— Ванька как? — спросил я чтобы заполнить паузу.

— Без изменений, — ответила Аня. — Дышит ровно. Не просыпается.

Я хотел сказать что-то ещё, но тут из коридора позвали:

— Аня! Иди сюда, нужна твоя помощь!

Она вздохнула, кивнула мне, улыбнулась устало и пошла. Я остался стоять у поста, глядя ей вслед.

Потом вышел на крыльцо. Ночь уже наступила, в небе отчетливо проступили звёзды. Пикап стоял на том же месте. Я сел за руль, положил кейс на соседнее сиденье.

Прибор работал. Девять миров. Один из них — новый.

Завёл мотор, включил фары. В голове уже крутилось: завтра надо найти место. Тихое, без людей, где можно открыть портал и не бояться, что что-то пойдёт не так. Поле за рекой, может, или разбитый коровник, где мы оставили немцев.

Развернувшись, я покатил к дому. Прибор работал. Это было главное. А остальное — потом. Завтра.

Глава 3

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно — почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

— Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.