из легких. Даже её костюмы для фитнеса были того самого оттенка серо-голубиного, который так и кричал о деньгах. Делать было нечего. Чтобы сойти за свою в «Золушках» в этот вечер, ей придется отправиться в «Паймарк».

После короткой поездки с шофером Эшли вошла в магазин, который в народе ласково прозвали «Примани», будучи при этом одетой в самый настоящий «Армани». Не зная, с чего начать в этом люминесцентном дворце полиэстера, она наблюдала за тремя подругами, перебиравшими разбросанные по полу платья-комбинации, которые могли бы ударить током незадачливого любовника в разгаре страсти. Смеясь, они запихивали одежду в свои корзины-ловушки. Эшли мечтала о такой же легкости в общении с друзьями.

Сегодня она собиралась с сестрами Беркли — столь же красивыми, сколь и язвительными — на вечеринку в стиле девяностых в один из клубов Саутгемптона. Заявленные цели были просты: «переплюнуть друг друга в образе простолюдинок, надеть самое дешевое и дрянное шмотье и подцепить самого красавчика».

Эшли согласилась пойти только потому, что у Эммы Беркли был день рождения, и именно Эмме пришла в голову идея «прикинуться нищебродками и потанцевать с голодранцами вместо яхтсменов». Как и Эшли, Эмма и её сестра никогда не знали, каково это — выскребать мелочь на газ из-за спинки дивана или брать кредит до зарплаты: они слушали «Café del Mar» через динамики «Ягуара» и мазали лица с филлерами кремом «Crème de la Mer».

К Эшли подошла невысокая женщина с длинными каштановыми волосами и носом, похожим на клюв. На её бейджике значилось: «Роуэн, отдел по работе с клиентами». Она была чем-то похожа на Белинду, мать Эшли, которая родилась в нищете, удачно вышла замуж и умерла слишком рано. Белинду облачили в одежды богачей, но она так и не стала среди них своей.

— Могу вам чем-то помочь, милочка? — спросила Роуэн.

— Я ищу платье и туфли для клуба на сегодняшний вечер, — ответила Эшли. Печаль кольнула её в самое сердце. Она никогда не ходила по магазинам вместе с мамой.

Роуэн хлопнула в ладоши и засновала по залу. Когда она вернулась, её саму едва было видно за ворохом платьев и обуви в руках.

— За мной!

В тесной кабинке Эшли примеряла один наряд за другим; её руки мелькали в лямках, как спицы колеса обозрения, пуговицы разлетались в стороны. Верхний свет слепил, как и зеркало на стене.

Роуэн сидела, скрестив ноги, на полу общей примерочной и щебетала, словно певчая птица, каждый раз, когда Эшли выходила к ней.

— Выглядишь прелестно! Но это не совсем то. Примерь золотое!

Задернув шторку, Эшли натянула колючее платье с прозрачной подкладкой, которая липла к ногам. Однако в зеркале она выглядела… что ж, просто сногсшибательно. Ткань мерцала. Платье явно не выглядело на свои девять фунтов девяносто девять пенсов. Она старалась не думать о том, кто и за какую плату его сшил.

Из-под шторки высунулась пара золотистых шпилек.

— А теперь вот эти! — сказала Роуэн.

Эшли примерила туфли. Несмотря на высоту и узость убийственного каблука, они были удобными, как меховые тапочки от «Прада».

Выйдя из кабинки, Эшли робко покружилась перед Роуэн, покачиваясь на каблуках.

Роуэн смахнула слезы. Она протянула Эшли мини-тиару со стразами и маленькую золотистую сумочку размером не больше пятнадцатого «Айфона», с ремешком на запястье.

— Идеально.

— Огромное вам спасибо, — сказала Эшли, когда переоделась обратно в свое и сложила золотой наряд. Они стояли у входа в примерочную в окружении брошенных топов и пустых вешалок.

— Не за что, дорогая. А теперь иди и развлекись как следует.

Эшли замялась, не зная, оставить ли Роуэн чаевые или поцеловать её на прощание, а затем пошла прочь.

— Но помни: ты должна быть дома к полуночи! — крикнула ей вслед Роуэн.

Обернувшись, Эшли хотела спросить, что она имела в виду, но Роуэн исчезла. На её месте осталась лишь горстка коричневых перьев.

Позже, на тихой подземной парковке, Эшли всё еще размышляла над словами Роуэн, неся покупки к своей машине. Должно быть, это была шутка — зачем еще ей это говорить? Клубы начинают раскачиваться только после полуночи; уходить раньше четырех утра — это моветон.

Шофера нигде не было видно, и Эшли стала рыться в сумочке в поисках ключей. Когда она с писком разблокировала машину, и та мигнула фарами, за её спиной раздались три шага. Прежде чем она успела обернуться, кто-то толкнул её в спину. Земля рванула навстречу её лицу. Оглушенная, чувствуя, как кровь из носа хлещет на бетон, она попыталась отползти, но пара коричневых броги наступила ей на руки, припечатав их к полу.

Рядом с ней присел мужчина, пахнущий сосной.

— Нет, Ашенпуттель [прим. пер. — Золушка], ты на бал не пойдешь.

Когда мужчина потащил её к соседней машине, Эшли попыталась закричать. Одной рукой он зажал ей рот, а другой нащупал что-то, что вывалилось из её пакета на пол — одну из новых золотых туфель. Он поднял её высоко и с силой обрушил подошву на её висок.

Всё погрузилось во тьму.

Глава 3. Герой

Инспектор Лайла Ронделл сидела в ванне и размышляла, не побрить ли ей лобок. Да ну. В лом. Не то чтобы кто-то собирался увидеть её голой. А даже если и соберутся — если их воротит от кустистой муфты, то пошли они на хер. Или пусть не идут на хер. Это был такой же «тревожный звоночек», как если бы у кавалера на полках не водилось ни одной книги.

«В любом случае, — подумала Лайла, потянувшись к бокалу красного на подставке для ванны, — я должна расслабляться». После того как дело Редбери было раскрыто, её начальница, главный инспектор Ребекка Уинтон, отправила её домой пораньше. Лайла не возвращалась домой раньше шести уже лет двадцать.

— А мне можно тоже домой, шеф? — спросил Джимми. Джимми Корник, человек с огромным сердцем, огромными глазами и копной волос, был лучшим констеблем Лайлы и, по сути, её лучшим другом.

— Судя по твоим соцсетям, Джимми, всё воскресенье ты провёл на кайтсерфинге, в то время как Лайла ползала по полу в кабинете среди тысяч чеков, чтобы раскрыть преступление. Так что ты будешь сидеть и записывать всё, чему у неё научился за время этого дела, сколько бы времени это ни заняло.

Лайлу кольнуло чувство вины. Она не могла не видеть в Джимми «пацана, которому нужна помощь», несмотря на то что в свои тридцать четыре он был всего на пять лет моложе её. Он