Фрэнк договорился об аренде симметричной правой части. Соединив обе половины, он заложил одну из парадных дверей, так что, если смотреть от ворот, дом казался перекошенным; зато обе лестницы внутри остались: каждая вела на свою небольшую площадку и в одну из двух спален.

Джулиус положил Дот на старую дверь, а Джини заменила плед чистой простыней.

Одевшись, брат с сестрой вернулись за кухонный стол, снова наполнили чайник. Джулиус проверил распределительный щиток в кладовке; пробки не вылетели, но электричество упорно не хотело включаться, что бы он ни делал с проводами.

— Наверное, надо вызвать врача. Так ведь положено, когда кто-то умирает? — пробормотал Джулиус себе под нос.

Что и как происходило, когда умер их отец, ни Джини, ни Джулиус не знали. И теперь им оставалось лишь гадать, как поступают в таких случаях.

— Врача вызывают к больным, — возразила Джини.

— Но нам же понадобится свидетельство о смерти.

«Зачем?» — подумала Джини, но ничего не сказала.

— Чтобы мы могли ее похоронить, — произнес Джулиус словно в ответ. — Вызову врача, он выдаст нам бумагу, только и всего.

Джини покачала головой. Дот не хотела бы, чтобы в дом приходил врач. Все эти свидетельства, справки… Никто из них врачей годами не видел.

Но Джулиус уже встал и надел рабочие ботинки.

— Придется идти в деревню, — сказал он.

Деревня называлась Инкбурн. Там имелись амбулатория, сельская ратуша с общественным туалетом, лавочка, где торговали рыбой с картошкой, и небольшой супермаркет с почтовым отделением. Была еще старая бакалейная лавка, которую купил молодой лондонец с ухоженными усами и превратил в гастроном, где продавали шикарный хлеб, сыр, маслины, а еще местные овощи и яйца, которые поставляли Джини и Дот. Макс, владелец, предлагал кофе изысканных сортов и выпечку всем желающим присесть за алюминиевые столики снаружи: любителям пеших прогулок, чей маршрут пролегал через деревню; велосипедистам в лайкре, в карманах легинсов которых лежали сложенные десятифунтовые банкноты.

— На велосипеде не получится, — сказал Джулиус, и Джини вспомнила про снег. — Если амбулатория открыта, зайду к Бриджет, она-то наверняка захочет все узнать, а потом передаст кому-нибудь из докторов. Если там закрыто, дойду до ее дома.

Он снял куртку с крючка, прибитого к внутренней стороне двери. Мод встала, помахивая хвостом.

— Разве вы с Крейгом не собирались сегодня закончить с сантехникой? — спросила Джини.

— Я не собираюсь тащить эту чугунную штуковину в шикарную ванную на втором этаже в день, когда умерла моя мать.

— А как ты дашь ему знать?

— Он и сам скоро поймет, что я не приду.

— Но он же должен был расплатиться с тобой сегодня?

Немного помолчав, Джулиус признался:

— Мне не хочется оставлять тебя здесь одну на целый день.

— Мне надо покормить кур. И в огороде полно дел. — Она подошла к нему. — Тебе стоит сходить за зарплатой. Нам нужны деньги.

Положив руку на дверную задвижку, Джулиус сказал:

— Посмотрим. Без велосипеда я все равно туда опоздаю. — В его голосе послышалось раздражение. Похоже, он сам это заметил, потому что вернулся в комнату и обнял сестру. — С нами все будет в порядке, — проговорил он, уткнувшись ей в волосы. — Все будет хорошо.

— Знаю, — ответила Джини, мягко отстраняя его. — Иди.

Стоя в дверях, она смотрела ему вслед. Мод стояла рядом: сначала в радостном ожидании, потом разочарованная тем, что ее не взяли с собой. Джини втянула ртом морозный воздух. Апрельской грязи видно не было: снег лег на растения волнистым покровом, как простыня, наброшенная на тело в комнате позади нее. Может быть, Дот упала, поразившись, что снег выпал так поздно. Увидев его, она вполне могла расстроиться из-за померзшей рассады, из-за времени и денег, потраченных впустую. Джини представила, как возвращается с огорода и застает мать за кухонным столом. Та грызет кончик карандаша над листом бумаги, выписывая столбики цифр.

Проселочная дорога полмили петляла через лесок, а потом тянулась между полями, отделенными от нее живой изгородью. В другой день Джулиус непременно остановился бы там, откуда открывался вид на округу, а потом начал бы подниматься по крутому откосу, справа от которого высился холм Ривар-Даун, а слева — протянувшийся до Комб-Гиббет[3] трехмильный отрезок высокого мелового хребта. Купы деревьев на склонах — буков, дубов, хвойных — побелели под плотным снежным покрывалом. Над общинным выгоном нависало низкое небо. Джулиус шел, не поднимая головы, не замечая следов, которые оставили на снегу зверьки и птицы. Он свернул самокрутку и закурил. Сегодня колеи не были видны, но ноги сами несли его: по этой дороге он ходил и ездил на велосипеде пятьдесят с лишним лет. Там, где дорога становилась прямой и приближалась к ферме, он миновал сначала искореженную табличку «Частная собственность, проход запрещен», а потом большой сарай из крашеных черных досок и окруженные крапивой навесы, под которыми теснилась брошенная техника. За углом показался дом Роусонов из кирпича и булыжника и их ухоженный сад с причудливо подстриженными деревьями, которые сегодня напоминали гигантских снеговиков. Можно было пройти еще четыре мили до деревни, а можно — постучаться к Роусонам и попросить разрешения воспользоваться их телефоном, домашним или мобильным.

Ферма «Перечное дерево» принадлежала уже третьему поколению Роусонов. Нынешнему хозяину было двадцать, когда он унаследовал ее от отца, умершего от инфаркта. Его угодья занимали площадь в сто двадцать акров и включали пахотные земли от подножия хребта до берега реки Инк, мутного потока, от которого деревня и получила свое название — Инкбурн. Ему также принадлежал буковый лес по обе стороны проселочной дороги, луг за садом и их с Джини дом с прилегающим к нему участком. Джулиус иногда помогал на ферме, если там требовалась лишняя пара рук, но это всегда устраивал управляющий. Если же Джулиус встречал самого Роусона, одетого как типичный деревенский сквайр (твидовый пиджак, жилет, вельветовые брюки), то старался держаться от него подальше. Однако четыре мили в утро, когда умерла твоя мать, это другие четыре мили. И он подошел к дверям дома Роусонов.

3

Джулиус нерешительно взялся за дверной молоток в форме львиной головы. Он впервые стоял у входа в главный дом. В детстве они с Джини и отцом часто приходили на ферму, и он играл среди сараев и хозяйственных построек, бóльшая часть которых находилась на заднем дворе. Еще они бродили по окрестным полям, собирая ежевику, наблюдая по ночам за барсуками, — словно вся земля здесь принадлежала им, Сидерам, а вовсе не Роусонам. В дом Джулиус заходил лишь с черного хода, и то не