— Джини, — позвала она, но услышала какое-то другое слово.

Ее это не тревожило: она никогда прежде не испытывала такой любви к миру, ко всему в нем. Собака издала странный звук, не похожий ни на какие собачьи звуки, и попятилась, так что Дот больше не дотягивалась до ее костлявой головы. Дот неловко завозилась на диване, ей хотелось снова прикоснуться к собаке, обнять, провалиться в нее. Она потянулась вперед, левая ступня подвернулась и заскользила по гладкому полу.

Дот потеряла равновесие и стала падать ничком, правая рука взметнулась, чтобы остановить падение, левая попыталась его смягчить, и палец с обручальным кольцом оказался под грудью. Голова свесилась вперед, и Дот ударилась лбом о бортик камина, так что сдвинулась одна из плиток, которая и прежде была плохо пригнана, и каминные принадлежности обрушились на пол. В последнем, еще не угасшем уголке сознания Дот вспыхнуло беспокойство, как бы грохот кованых щетки и совка не вызвал у дочери сердечного приступа, но тут она вспомнила, что это и есть самая главная ложь. Кочерга, которая тоже упала, откатилась под стол, качнулась раз, другой и наконец замерла.

2

Джини проснулась от того, что Джулиус тряс ее за плечо, сначала осторожно, потом все сильнее. Она побежала за ним вниз по лестнице в развевающейся ночной рубашке, хотя он просил ее не спешить. На кухне было сумрачно: занавески задернуты, свет выключен, лишь в плите поблескивало оранжевое пламя. Мать неподвижно лежала ничком на полу. Джини зажала рот обеими руками, чтобы сдержать крик.

— Помоги мне ее перевернуть, — сказал Джулиус.

Едва дотронувшись до матери, Джини поняла, что она мертва. Руки были вытянуты вдоль тела, лодыжки скрещены, тапочки сползли со ступней; хотя Дот была в халате, казалось, она легла позагорать, чего мать никогда себе не позволяла: если уж выходила из дому, то только чтобы поработать. Джини старательно отводила глаза от раны на лбу Дот, а потом, чтобы совсем отгородиться от этого зрелища, закрыла лицо руками. Но сквозь пальцы, в полосах розоватого света, ей все же были видны фрагменты кухни и тела матери. Когда им с Джулиусом было по двенадцать, там, на Поле Пастора, она тоже так и не смогла отвести взгляд. Собака, поскуливая, вылезла из-под стола, где пряталась все это время, и Джини отняла ладони от лица:

— Мод!

Щелкнув пальцами, она взмахнула рукой, и собака залезла обратно.

— Шея, прижми пальцы к шее. Пощупай пульс, — сказал Джулиус, сидя на корточках по другую сторону от матери; он был в одних пижамных штанах.

Джини уже много лет не видела его без рабочей одежды. Седые волосы на груди, мускулистые руки и торс — результат физического труда.

Машинально и безотчетно она прижала пальцы к своей шее, а потом поспешно дотронулась до щеки матери.

— Она холодная. Поздно.

— Я пытался вызвать скорую, но у меня телефон сдох, — сказал Джулиус.

— Нам не нужна скорая. Слишком поздно.

— Видно, что-то с электричеством. Вечером отрубилось. Проверю пробки.

— Ее больше нет, Джулиус.

— Может, сделать… это… искусственное дыхание?

— Она мертва.

— Господи.

Лицо Джулиуса было настолько скорбным, а ситуация настолько неожиданной, что Джини разобрал смех. Хохот отрицания рвался наружу, и чтобы удержать его, как отрыжку, она вновь зажала рот руками. Джулиус обхватил свою лысеющую голову крупными ладонями, тело сотряслось в конвульсиях; его рыдания напоминали крик экзотического животного. Джини смотрела на него как зачарованная. Они родились с разницей почти в сутки, он — первым, потом Джини. Акушерка давно ушла домой, и вторые роды, которых никто не ждал и к которым никто не готовился, пришлось принимать их перепуганному отцу. «Мой маленький последыш», — ласково называл Фрэнк дочку. Джини порой казалось, что именно эта разница в двадцать три часа объясняла различие между ней и Джулиусом: он с готовностью принимает этот мир и не скрывает своих чувств, открыт людям и всему происходящему. А она, Джини, жаждет лишь покоя и безопасности в родных стенах.

Неловко перегнувшись через тело матери, она помогла Джулиусу подняться и подойти к дивану. Они сели. Мод смотрела на них из-под стола, словно ожидая приглашения присоединиться, но Джини покачала головой, и собака опустила морду на лапы.

— Кажется, я слышал, как она упала, — проговорил Джулиус, когда рыдания утихли. Он вытер нос и прижал ладони к глазам. — Во всяком случае, как грохнулись кочерга и щетка. Подумал, это Мод валяет дурака. И опять заснул.

— Ты не виноват, — ответила Джини, хоть и не была уверена, что действительно так считает.

Брат, а до него отец столько раз собирались переложить эту торчащую плитку. Но когда твоя мать лежит мертвая на кухонном полу, не время обвинять кого-то. Она обняла его, и на несколько минут оба замерли, а потом Джини оглянулась через плечо и посмотрела в просвет между занавесками.

— Снег идет, — сказала она.

Они накрыли Дот пледом. Джини хотела поднять ее и переложить на диван, но он был слишком коротким. Она вскипятила воду на плите, заварила чай, и они сели за стол его пить, а тело матери лежало рядом на полу, но они не обращали на него внимания, словно на ребенка, который, играя в прятки, спрятался на самом видном месте.

— Она была хорошей женщиной, — сказал Джулиус. — Замечательной матерью.

Джини кивнула и что-то пробормотала, уткнувшись в чашку.

— Кóзлы так и стоят в старой маслобойне? — спросила она, зная, что Джулиус, как всегда, поймет ее с полуслова.

Войдя в гостиную, она скатала ковер и отодвинула стулья к стене. Как будто хотела устроить танцы в этой комнате, где ни разу не танцевали. Джулиус принес кóзлы, положил на них старую дверь, вернулся на кухню и, кряхтя, поднял тело матери. Он ни за что не позволил бы Джини помогать. Существовал длинный список вещей, которые она, к своему великому сожалению, никогда не поднимала из-за того, что у нее было слабое сердце: большие коробки, охапки сена, младенцы, тракторы. Он отнес Дот в гостиную — там было прохладно, гораздо холоднее, чем на кухне. На спинке одного из кресел лежал подголовник. На низком полированном комоде стоял кувшин Тоби[2] и фотография в рамке: Дот и Фрэнк в день свадьбы на фоне итальянского пейзажа, которого они на самом деле никогда не видели. Гобеленовый экран загораживал камин, которым в этой половине дома никогда не пользовались.

Поженившись, Дот с Фрэнком сняли половину двухквартирного коттеджа, но через год, когда родились двойняшки,