— Ну а на обратном пути — уж не знаю, как так вышло, — продолжал он. — Врасплох меня застало. Накатило быстрее, чем обычно. Я ему уделал всю дверь, и край сиденья, и еще сбоку. На меня самого почти не попало. — Он горько усмехнулся. — Крейг считает, что теперь фургон надо в чистку отдавать. Может, он и прав. Им придется снять пассажирское сиденье. — Переложив в одну руку скрипку и смычок, он порылся в заднем кармане. — Надо бы мне переодеться. А деньги — вот они. Ему пришлось еще и обедом меня накормить, я же с собой ничего не взял.

Джулиус положил на стол двадцатку. Двадцать фунтов за целый день работы.

— Не переживай насчет этого. Мы справимся.

Джини знала, что ни один из них в это не верит. Оба смотрели на деньги.

— Все будет по-прежнему, — сказал он.

— Правда?

Он прижал скрипку подбородком и провел смычком по струнам.

— Нас всегда было трое, верно? Ну а теперь будет двое.

Она опустилась на стул, положила ногу на ногу, взяла гитару и начала играть.

6

Их двор, площадью в пол-акра, с трех сторон окружала запущенная живая изгородь с прорехами, залатанными отслужившими свое деревяшками: досками, панелями, даже старой дверью. За компостными кучами, парником и большой теплицей в земле копались кролики, угрожая конструкции обрушением. С четвертой стороны, ближайшей к коттеджу, установили более надежный штакетник, чтобы куры не забегали в огород. В центре забора была калитка, выходившая на длинную мощенную кирпичом дорожку; в местах, где кирпич раскрошился, лежали куски бетона и булыжники. Крепкие стропильные доски, проложенные между грядками, расходились от главной дорожки, словно ребра от позвоночника. Сад постепенно поднимался в гору, так что, сидя на скамейке на самом верху, можно было видеть яркие зелено-коричневые грядки, яблони и вишни за старой маслобойней, проселок и буковый лес.

Вокруг дома росли розмарин и тимьян, любисток и дудник, а летом — базилик и эстрагон; у западной границы участка — малина, черная смородина и крыжовник; для защиты от птиц их укрывали сеткой. Двор был обращен на юг и хорошо защищен от ветра, так что растения, не знавшие ни химических удобрений, ни инсектицидов, прекрасно чувствовали себя на здешнем суглинке. Джулиус пытался уговорить Дот и Джини не размениваться по мелочам, а выращивать одну-две культуры. Он считал, что шансы хорошо продать урожай перевешивают риск потерь из-за какого-нибудь вредителя. Но женщины продолжали выращивать множество разных овощей, фруктов и ягод и не позволяли Джулиусу избавиться хоть от чего-нибудь.

Джини провела утро, заново засевая те места, где снег уничтожил самые нежные растения, — большинство, правда, уцелело, и у чеснока, выпустившего зеленые побеги, уже начали формироваться стрелки, томящиеся пока в тончайшей оболочке, похожей на папиросную бумагу. Из-за того, что было холодно, а она уже час провела на корточках, у нее разболелись колени. С прошлого года Джини стала замечать, что ее суставы становятся все менее подвижными, особенно по утрам.

Возясь на грядках, она снова задумалась о том, почему Дот не рассказала о своей болезни ни ей, ни Джулиусу. Мать была упрямой и гордой. Учила их ничего ни у кого не брать, потому что ей было ясно как день: рано или поздно они (особенно если «они» — это власти) непременно потребуют все вернуть, а то и с процентами. Джини не удивилась ни тому, что мать так и не получила бесплатное лекарство, ни тому, что в жестянке оказалось так мало денег, но она поневоле возвращалась к подсчетам: похороны или кремация, гроб, похоронные агенты, катафалк и цветы. Как быть, если ничего этого ты не можешь себе позволить? Закопать мать во дворе?

У задней двери она срезала четыре стебелька розмарина и слегка потерла их между пальцами, чтобы пробудить аромат. Куст слишком разросся, скоро его придется заменить — надо это запомнить и запастись черенками. Поднеся к носу веточки, она сделала глубокий вдох.

В гостиной она разложила розмарин вокруг тела матери, а одну веточку сунула себе за воротник. Дверь она заперла, чтобы не вошла Мод, а окно закрыла, потому что боялась мух и того, что случится, если они слетятся.

Изо рта у нее шел пар; не то чтобы тут уже чувствовался тот самый запах, но она боялась его почувствовать. Теми же ножницами, которыми она срезала розмарин, Джини разрезала на матери ночную рубашку — посередине и по рукавам. Тело под одеждой по цвету напоминало только что собранные грибы. Она осторожно обмыла его теплой водой из миски, которую поставила на комод в углу. Начала с лица, потом перешла к груди и животу, где кожа оставалась мягкой и податливой. Руки и ноги уже окоченели и поддавались с трудом. Закончив, она вышла в палисадник и выплеснула воду на клумбу. Потом поднялась наверх и выбрала одно из платьев Дот — обычное летнее, но милое, бледно-желтое, с орнаментом в виде листьев плюща. Она вдруг поняла, что ей придется пройти через все это — разобрать одежду матери и вообще все ее вещи.

Через год после смерти отца Джини было поручено вынести его вещи из спальни, которую он делил с женой тринадцать лет. Сама Дот не была к этому готова, она в то время вообще мало на что годилась — разве что сидеть на кухне или повсюду следовать за дочерью. Подходящую одежду уже отдали Джулиусу: штанины подрубили, рукава укоротили, а выходной костюм Фрэнка и его пальто засыпали нафталином и убрали — до той поры, когда Джулиус подрастет. Остальную одежду Джини пожертвовала Армии спасения, и обувь тоже: хотя Джулиусу исполнилось всего двенадцать, ноги у него уже тогда были на полразмера больше, чем у отца. Осталось лишь освободить комод с той стороны супружеской кровати, где спал Фрэнк. Когда Джини выдвинула верхний ящик, оттуда донесся пряный запах его любимой карамели, смешанный с чем-то маслянистым, мужским. Чего в нем только не было: газета, которую отец, видимо, читал в постели накануне смерти, кусачки для ногтей, бритва, запасные лезвия в бумажном пакете. В медной чашке лежала мелочь, которую он выкладывал из карманов, вперемешку с болтиками и винтиками; кремень с острым краем, скрепки, зажимы и шайбы. Дот хотела, чтобы Джини все это выкинула и перенесла сюда из комнаты, которую они делили с Джулиусом, свою одежду.

Джини солгала матери, сказав, что избавилась от хлама, накопленного Фрэнком, а на самом деле положила свои свитера и белье поверх последних отцовских вещей, так