флага «Холт Индастриз». Это был не праздник любви, а тщательно спланированный спектакль, пресс-релиз, воплощенный в плоть и цветы. Показуха в её самом отвратительном проявлении.

Семья Вандерлинов держалась обособленным, слегка вымерзшим островком посреди бурлящего моря новых денег. Сэр Реджинальд и Лаура, одетые в отглаженное, но заметно поношенное величие, кивали с вежливой, ледяной снисходительностью. Их взгляды, скользя по сияющей Майре и могущественному Роджеру, говорили яснее слов: «Мы продали вам нашу дочь, но вы навсегда останетесь для нас плебеями».

Родители Лайама, впрочем, парили на седьмом небе. Особенно Майра. Поддавшись шампанскому и всеобщему вниманию, она превратилась в розовощекую счастливую фурию. Она прильнула к Элис, обнимая её тонкие плечи влажными от слез умиления руками.

— Какая же ты хрупкая, прелесть моя! Ну просто фарфоровая! — сюсюкала она, и от её дыхания, пахнущего алкоголем и дорогими духами, Элис едва заметно отстранилась. — Родите нам скорее внучков, а? Много-много здоровеньких наследничков!

Элис замерла, превратившись в столб, её глаза метнулись по сторонам в немом, паническом поиске спасения. Спасение, вопреки её ожиданиям, пришло от Лайама. Он мягко, но недвусмысленно взял мать под локоть, отведя её в сторону от невесты.

— Мама, дай ей вздохнуть, — его голос был спокоен, но в нём прозвучала сталь, которую Майра, несмотря на своё состояние, узнала. — Всё будет. Не торопи события.

— Ты же не обидишь её, правда? — прошептала Майра, смотря на сына влажными, выцветшими глазами. — Она такая… хрупкая.

— Я не трону и волоса на её голове, — произнес Лайам, и это была не клятва, а констатация факта. Обстоятельства сделки.

Поздним вечером они оказались одни в роскошном люксе, зарезервированном для новобрачных. Помпезные апартаменты были усыпаны лепестками роз, в хрустальных бокалах искрилось шампанское, а гигантская кровать с балдахином выглядела как сцена из плохой мелодрамы. Лайам фыркнул, сняв смокинг и швырнув его на кресло.

Элис стояла посреди комнаты, как заблудившийся ребенок. Она не снимала свадебное платье — тяжелое кружевное сооружение, которое, казалось, давило её к полу. Её руки дрожали, и она безуспешно пыталась скрестить их на груди, чтобы скрыть тремор. Она боялась. Боялась так явно, так физиологически, что это было почти осязаемо. Она косилась на него, а потом быстро отводила взгляд, как будто он был источником нестерпимого света.

Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней сейчас, вызвала у Лайама лишь волну острого, почти отвратительного нежелания. Перед ним была не женщина, а перепуганная девочка, заигравшаяся во взрослые игры, на которые её обрекли собственные родители. Ей, наверное, всё ещё должны быть интересны романы и университетские лекции по искусствоведению, а не этот абсурдный ритуал брачной ночи с чужим, незнакомым мужчиной.

— Элис, — сказал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал громче, чем он ожидал. Она вздрогнула. — Успокойся. Расслабься. Я не собираюсь тебя трогать. Ни сегодня, ни… пока ты сама не захочешь. Если это вообще случится.

Он не стал ждать её ответа — какого-то лепета, смущённого кивка или новой волны паники. Развернулся, взял со столика ключ-карту от номера и вышел, щёлкнув дверью.

Всю свою «брачную ночь» Лайам Холт провел в баре отеля, неторопливо потягивая виски и наблюдая за жизнью, которая кипела здесь, вдали от лепестков роз и притворства. Он думал о холодной, почти болезненной выдержке в глазах Элис. Думал о Софи, которая сейчас, наверное, с кем-то выясняла отношения в каком-нибудь модном клубе. Думал о том, что построил себе роскошную, удобную клетку, ключ от которой отдал родителям.

На следующее утро, как и положено в сказке, они улетели на Мальдивы — наслаждаться медовым месяцем.

Лайам наслаждался. Он загорал на приватном пляже, пил экзотические коктейли, плавал с маской в лазурной воде, наблюдая за жизнью коралловых рифов. Он был абсолютно один.

Элис, обгоревшая до волдырей в первый же день из-за нелепой попытки «быть как все», не покидала пределов их виллы-бунгало. Она заперлась в дальней спальне, выбрав её, видимо, из-за наибольшего расстояния от его комнаты.

Они жили в роскошной ловушке по параллельным орбитам. Она завтракала на своей террасе на рассвете, когда он только засыпал после ночи, проведенной за чтением отчетов или перепиской. Он появлялся у бассейна к полудню, когда она уже задергивала жалюзи, спасаясь от палящего солнца.

Иногда их взгляды случайно пересекались в бесконечном коридоре виллы — быстрый, скользящий контакт, после которого она опускала глаза и исчезала за дверью.

Медовый месяц подходил к концу, а они не обменялись и десятком фраз. Он получил то, что хотел: формальную жену, которая не требовала его внимания, не лезла в душу, не нарушала границ.

И всё же где-то на задворках сознания, за деловыми расчетами и привычным цинизмом, начинал копошиться червь любопытства. Что происходило за этой закрытой дверью? О чем думала его тихая, обгоревшая жена? Была ли она просто испуганной куклой, или в ней тлела какая-то иная, неведомая ему жизнь?

Пока это не имело значения. Но сделка была заключена, и в любой сделке рано или поздно наступает момент, когда приходится знакомиться со своим активом поближе. Просто не сейчас.

Глава 4

Она была тихой мышью в его доме. Пока не показала когти

Возвращение из медового месяца в особняк Холтов на скалистом побережье было похоже на въезд в красиво обставленную, но абсолютно беззвучную тюрьму. В воздухе здесь пахло не солёным бризом и тропическими цветами, а деньгами, свежей краской и тишиной. Лайам с головой погрузился в дела, накопившиеся за время его отсутствия. Империя не терпела простоя, и он был рад этой привычной, требовательной нагрузке. Она заглушала странное, назойливое ощущение недосказанности, которое он привёз с собой с островов.

Элис предоставили самой осваиваться. Он видел, как она в первые дни бродила по бесконечным коридорам, заглядывая в гостиные, библиотеку, зимний сад, ступая осторожно, будто боялась раздавить тишину. Её движения были неслышными, почти призрачными.

Прошло почти две недели, прежде чем она нашла в себе смелость подойти к нему. Он работал в кабинете, когда в дверях возник её силуэт.

— Лайам? — её голос был таким же тихим, как её шаги.

Он поднял взгляд от монитора.

— Входи.

Она сделала шаг вперёд, но не села. Руки были сцеплены перед собой, костяшки пальцев побелели.

— Мне… Мне нужна комната. Личная. Чтобы она была только моей. И чтобы дверь… запиралась.

Он откинулся в кожаном кресле, изучая её. Её просьба не была неожиданной, но формулировка «чтобы запиралась» резанула слух. Не «для занятий», не «кабинет». Убежище.

— Личная комната? — он позволил лёгкой, необидной насмешке окрасить его тон. — Полагаю,