class="p1">— Запомним тебя, смерд. Школа большая. Всякое случается.

— Запоминайте, — ответил я равнодушно. — Только без дёгтя, пожалуйста.

Дверь хлопнула за ними.

Я повернулся к окружающим.

Полпалаты смотрели на меня. Один из парней — купеческий сын — негромко присвистнул:

— Ловко. Без драки — и они ушли.

Другой, постарше, со шрамом на щеке, покачал головой:

— Глупо. Теперь они тебя запомнят. А у них — отцы в Думе.

Я пожал плечами:

— Драться с ними — глупее. Синяк заживёт. А память о том, что тебя побил «смерд» — останется.

Я посмотрел на Кузьму. Тот всё ещё сидел на корточках, прижимая колесо к груди. Смотрел на меня снизу вверх — с недоверием, с осторожностью. Лицо худое, скулы выпирают. Руки в мозолях. Глаза умные, настороженные.

«В офисе я бы просто пожаловался HR, — подумал я. — Здесь HR нет. Здесь — или бей первым, или будь умнее. Они меня запомнили. Хорошо. Пусть запомнят как того, кто не даёт повода для жалоб наверх, но всегда найдёт формальную причину их уничтожить».

— Зачем помог? — спросил Кузьма тихо. — Все здесь или бьют, или хотят что-то взамен.

Я присел на корточки рядом с ним:

— Потому что мне нужен механик. Умный. Которого здесь считают дураком.

Кузьма усмехнулся — горько:

— Тогда ты нашёл. Только я никому не нужен. У меня нет денег, связей, имени. Даже отца нет — умер три года назад. Меня дразнят Механиком, а я даже толком не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты мастер. Ты можешь создавать устройства — их называют механизмы. У тебя есть руки, которые могут делать то, чего не могут другие, — сказал я, глядя на колесо. — Этого достаточно.

Кузьма моргнул, словно не ожидал такого ответа. Потом медленно протянул мне колесо:

— Хочешь посмотреть?

Я взял его осторожно.

Колесо было лёгким, но крепким. Дерево гладко отполировано. Обод идеально круглый. Лопасти стояли не перпендикулярно, а под углом — градусов тридцать. Словно их нарочно скосили.

— Зачем криво прибил? — спросил я. — Ошибка?

Кузьма оживился:

— Да не ошибка! Я три года образцы ломал, пока дошёл. Смотрел, как рыба в заводях ходит — она хвостом не бьёт, а вильнет слегка — и скользит. Плавно. Без рывков. Потом у старика-колесника подсмотрел, как он спицы в обод вгоняет: не прямо, а с уклоном, чтоб колесо крепче было. Сложил одно с другим. Иван Васильевич сказал: бред, против законов. А оно работает!

Он запустил колесо — крутнул пальцами.

Колесо завертелось.

Бесшумно. Ровно. Без вибрации. Лопасти резали воздух мягко, плавно.

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то щёлкает в голове — память Глеба, инженерное образование.

«Винт переменного шага, — подумал Глеб. — Он интуитивно нашёл способ убрать кавитацию и вибрацию. Без формул, просто наблюдая за природой. Это гениально».

— Равномерный ход, — сказал я вслух. — Без ударов. Без тряски. Это умно, механик. Очень умно.

Кузьма замер:

— Ты… ты правда так думаешь? Ты не смеёшься?

— Не смеюсь, — сказал я. — Я видел достаточно устройств, чтобы понять: то, что ты сделал — это не игрушка. Это решение, над которым бьются лучшие мастера.

Кузьма шумно выдохнул. Плечи его расслабились.

— Вот только… — Он коснулся колеса. — Это колесо работает тихо. А когда я делаю настоящую величину — всё равно трясется. Слабо, но трясется. Я не знаю, как убрать тряску до конца.

— Все дело не в основах, — перебил я. — а в размере. Когда увеличиваешь размер, увеличиваются силы. Нагрузки. То, что работает в малом, не всегда работает в большом. Нужно попробовать сделать из чего-то другого. Или по-другому крепить.

Я замолчал. Кузьма смотрел на меня широко раскрытыми глазами:

— Ты… ты тоже механик? Откуда ты это знаешь?

«Из другой жизни, — хотел ответить я. — Из мира, где такие колёса называются винтами, и их делают из стали».

Но вслух сказал:

— Мой отец был кормчим. Я вырос на реке. Видел много механизмов — мельницы, водяные колёса, шлюзы.

Кузьма медленно кивнул. Потом протянул руку:

— Кузьма. Кузьма Шестопёр. Второй год здесь мучаюсь.

Я пожал его руку — жилистую, в мозолях, сильную:

— Мирон Заречный. Первый день.

— Плохое место выбрал, — сказал Кузьма. — Волостная школа — это яма. Кто сильнее, умнее или богаче — тот выживает. Остальных ломают.

— Знаю, — ответил я. — Видел красный крест напротив моей фамилии. Меня уже вычеркнули.

Кузьма побледнел:

— Красный крест? Ты уверен?

— Уверен.

Кузьма покачал головой:

— Тогда… тогда тебя попытаются срезать на Испытании Водой. Дадут гнилую лодку, отправят на самый тяжёлый участок реки.

— Когда? — спросил я.

— Завтра. На рассвете. Сразу после Смотра.

Я кивнул.

«Значит, у меня есть ночь, — подумал я. — Ночь, чтобы подготовиться».

Я встал:

— Спасибо за предупреждение, Кузьма.

— Ты… ты правда думаешь попробовать? — В голосе Кузьмы было недоверие.

— Попробую, — ответил я. — У меня нет выбора. Если я сейчас уйду, я вернусь домой с пустыми руками. А дома меня ждут люди, которые рассчитывают на меня.

Кузьма молчал, разглядывая меня. Потом кивнул:

— Ладно. Тогда… тогда я покажу тебе место испытания. Хотя бы издалека. Чтобы ты знал, что там.

— Покажешь? — Я посмотрел на него удивлённо. — Зачем?

Кузьма пожал плечами:

— Ты первый за два года, кто не назвал меня дураком. Кто посмотрел на моё колесо и понял, что я делаю. Это дорогого стоит.

Я протянул ему руку — как жест благодарности:

— Тогда пошли. Времени мало.

Глава 3

Кузьма спрятал колесо под нары и встал.

Мы вышли из Общей Палаты вдвоём.

За окнами уже начинало темнеть. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в тревожный медный цвет.

Кузьма привёл меня на дальний край Острова — туда, где каменная стена обрывалась, переходя в деревянный частокол. Здесь было тихо. Только плеск волн о сваи причала да скрип цепей, на которых покачивались учебные лодки.

Место завтрашних испытаний располагалось в протоке между Каменным Островом и материковым берегом — узкой, но быстрой. Течение здесь было злым: вода шла тёмными упругими валами, сбиваясь в водовороты у свай и камней. Посреди протоки торчали столбы с красными флажками — маркеры водного пути.

— Вот здесь,