больше всего. Историческая правда была на моей стороне — в моей реальности пятнадцатилетнего Великого Князя на войну не пустили. Но история — дама капризная, и мое присутствие могло уже изменить расклады. Одно неосторожное слово, одна лишняя эмоция — и мальчишка окажется в гуще мясорубки, где шальное ядро не разбирает титулов.

— Ваше Высочество, — начал я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это… благородный порыв. Достойный мужчины. Но подумайте холодно. Как инженер.

— К черту инженерию! — взорвался он. — Там люди умирать будут! А я буду сидеть в Павловске и гальваникой заниматься? Ковыряться в носу, пока Мюрат жжет города?

— Вы там будете обузой, Николай.

Слова вылетели жестче, чем я планировал. Он замер, словно получил пощечину. Глаза сузились.

— Что ты сказал?

— Обузой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. Я пошел ва-банк. — Вы не офицер. Вы не командовали даже ротой в бою. Вам дадут свиту, охрану, адъютантов. Генералы вместо того, чтобы думать о диспозиции, будут думать, как бы шальная пуля не зацепила брата Государя. Вы станете гирей на ногах у штаба.

— Я могу сражаться как рядовой! С ружьем!

— С каким ружьем? Со штуцером? Один ствол против четырехсот тысяч? — Я подошел к верстаку и ткнул пальцем в карту. — Война — это не дуэль, Ваше Высочество. Это логистика, снабжение и резервы. Инженер в тылу, который наладит производство патронов или переправу, спасает больше жизней, чем один герой с саблей, которого зарубят в первой же стычке.

Николай молчал. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и я видел, какая буря бушует у него внутри. Гордость дралась с логикой. Честь требовала крови и славы, разум шептал, что «немец» прав.

— Ты трус, Максим, — наконец процедил он. Голос был тихий и злой. — Ты просто хочешь отсидеться. И меня хочешь привязать к… к этому проклятому верстаку. Потому что боишься.

Удар был ниже пояса. Кузьма в углу охнул и закрыл рот ладонью.

Я почувствовал, как к лицу приливает кровь, но заставил себя остаться на месте. Нельзя отвечать гневом на гнев. Он сейчас не меня оскорбляет. Он бьет по зеркалу, потому что ему страшно и стыдно.

— Да, я боюсь, — спокойно ответил я. — Я боюсь, что Россия потеряет будущего императора по глупости. Я боюсь, что все наши труды, все эти штуцеры, станки и формулы пойдут прахом, потому что вам захотелось поиграть в гусара. Смелость — это не лезть под пули без нужды. Смелость — это делать свое дело там, где ты нужнее всего.

— Я нужен там!

— Вы нужны здесь! — рявкнул я, не выдержав. — Кто проследит за поставками из Тулы? Аракчеев? Ему плевать на нарезы, ему бы отчитаться. Кто будет принимать новые партии? Кто будет писать наставления для егерей, чтобы они не испортили оружие в первом же бою? Ваше место здесь, у рычагов этого механизма, а не в седле!

Николай смотрел на меня с ненавистью. Впервые за год я видел в его глазах чужого, холодного человека. Того самого, который когда-нибудь мог бы смотреть на декабристов на Сенатской площади.

— Я тебя услышал, фон Шталь, — произнес он ледяным тоном, подчеркнуто официально. — Твое мнение принято к сведению. Но решение принимать буду я.

Он резко развернулся, сгреб карту со стола, скомкав её в кулаке, и пошел к выходу. У двери он остановился на секунду, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены, как каменные.

Дверь хлопнула. Грохот эхом отозвался в пустой мастерской.

Я медленно выдохнул и опустился на табурет. Ноги держали плохо. Это был не просто спор. Это был бунт.

Кузьма завозился в углу, звякнув кружкой о ведро. Он подошел ко мне, держа в руках кружку с водой.

— Выпейте, барин… тьфу, мастер Максим, — тихо сказал он, протягивая воду. — Лица на вас нет.

Я взял кружку. Руки чуть дрожали. Вода была ледяной и от нее ломило зубы, но это немного привело меня в чувство.

— Зря вы так с ним, — буркнул Кузьма, глядя в пол. — Он же от чистого сердца. Горячий парень, кровь играет. Обидели вы его.

— Знаю, Кузьма. Знаю. Но лучше я его обижу, чем французский кирасир проткнет. Живой и обиженный он империи нужнее, чем мертвый герой.

— Оно-то так… — вздохнул мастер, забирая пустую кружку. — Да только слово, оно порой больнее ножа режет. «Трус» — это он со зла.

Я сидел в тишине, слушая, как ветер скребется в окно сухой веткой.

Взросление — процесс болезненный. И для того, кто растет, и для того, кто растит. Моя роль менялась. Я больше не был непререкаемым авторитетом и учителем-волшебником, достающим чудеса из рукава. Я становился советником. А советников, как известно, слушают только тогда, когда сами набьют шишек.

Остаток дня прошел как в тумане. Я пытался работать, но напильник валился из рук. Мысли крутились вокруг одного: пойдет он к Александру или нет? И если пойдет — что скажет Император?

Вечером, когда стемнело, в дверь тихонько поскреблись.

На пороге стояла Аграфена Петровна. Вид у нее был заговорщицкий, но тревожный. Она молча сунула мне в руку сложенный вчетверо листок бумаги и тут же исчезла в темноте, словно боялась, что само её присутствие здесь может навлечь беду.

Я развернул записку. Почерк Николая был неровным, буквы прыгали, видно было, что писал он второпях, возможно, на колене.

Три слова. Всего три слова без подписи и даты.

«Прости. Но я прав».

Я перечитал их раз пять. Хмыкнул. Гордый мальчишка. Извинился за оскорбление, но от своей цели не отступил. Упрямство — фамильная черта Романовых. Иногда она спасала Россию, иногда топила в крови.

Я подошел к своему тайнику. Поддел ножом половицу и положил туда записку. Это был еще один документ в моем личном архиве.

Он думает, что прав. Он думает, что всё зависит от его воли. Наивный.

Мне нужно как-то сообщить Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица — единственный человек, который может наложить вето на любое безумство своих сыновей, кроме, разве что, самого Александра. Но Александр сейчас занят — он торгуется с судьбой за каждый полк. А мать… Мать услышит.

И мне придется убедить её, что не пускать Николая на войну — это не материнская слабость, а государственная необходимость.

* * *

Новость пришла не с парадного крыльца, а, как водится в России,