ее приход, но

радовался, если не приходила, и

свидания, когда он

жалел, что

позвал, но бесился, если на следующий

четверг откладывала,

и прекрасная жизнь,

и жизнь, полная разочарований, и кольцо

обручальное, и серьги с крохотными рубинами.

«Когда я хотел…»

Когда я хотел

поделиться с ней очередной

мудростью, я

ставил фильм

на паузу, как-то раз речь зашла

о чудовищной силе

лести. Лесть,

говорил я, подобна удару, что

видят слишком

поздно. А

она говорила – я тебя люблю,

ты умный и с тобой

лучше, чем

с другими. Лесть, продолжал я,

тонкий

инструмент, стоит

объекту заподозрить тебя в лести –

и пиши пропало,

вызовешь

обратный эффект. А она смотрела

распахнутыми

глазами,

стараясь не пропустить ни слова.

Как мне повезло,

сказала она,

встретиться с тобой, как мне повезло.

Я снял с паузы,

достал из

пачки очередную сигарету, закурил,

довольный собой,

за окном было

ветрено, в комнате – темно, она

легла рядом,

свернувшись

калачиком. Я не стал ставить снова

на паузу,

когда меня

запоздало озарило, кого я учил лести –

по крайней мере,

мне всегда

хватало ума скрывать момент

осознания собственного идиотизма.

«Валялся и…»

Валялся и

рассказывал ей о пьяных своих

похождениях, а она

слушала,

округлив от ужаса глаза. Тогда

я был еще

относительно

здоров, Серега жив, а ребенок

ростом с меня.

Все изменилось –

ей ничего не расскажешь, я болен,

Серега мертв, а

ребенок

выше меня на голову и у него

сорок седьмой

размер

ноги. Все изменилось, хотя не так уж

много времени прошло.

Но что говорить –

приятно валяться было,

болтая о своих пьяных похождениях.

«Жертвуют…»

Жертвуют

птицы многим, только бы не зимовать

в Москве, и фонари

поддаются

депрессии, стоит ноябрю начаться,

а мысли

напоминают

мух, умерших между оконных рам, и каждый

год повторяется

одно и то же –

женщина, собирающаяся в сумерках, проверяет

чулок, натягивая его

до локтя,

а потом надевает платье через голову и складки

расправляет на бедрах,

и спрашивает

меня, провожу ли я ее до дверей. Времена суток

старательно

не совпадают

с расписанием человеческих трагедий, и уснув,

я заранее знаю

детали моего

пробуждения – шум улицы, тишина в гостиной

и призрак навязчивый темного чулка.

«Кран открытым…»

Кран открытым

оставили, льется вода в пустом

доме, надо вернуться

и закрыть.

Ребенка у бабушки оставили,

одного, на выходные,

надо вернуться

и забрать. Поступок, с которого

не стирали пыль

годами, оставили

прошлого на дне, теперь надо

вернуться

и забыть.

Неделю уже мучает ощущение,

что зачем-то

к тебе вернуться

необходимо. Вернулся бы, но я

знаю – тебя там уже нет.

Часть II

Пора пробуждения личинок

«Потом я собрал…»

Потом я собрал

все осколки, но это было потом.

Я собирал их

салфеткой, чтобы не пораниться.

Осколков была

уйма, и чем мельче, тем больше.

Над крупными

я не плакал, а вот те, что почти пыль,

расстроили меня

очень сильно и заняли время.

Видимо, совсем

целое они не напоминали, и

по отдельности

каждый кусочек был очень острым.

«Тем летним…»

Тем летним

днем отец (еще сын) и

дед (еще отец),

заглушили

мотор перед нужными

воротами, и дед

(еще отец)

достал монету кинуть –

кому вести

обратно, и отец

(еще сын) выбрал решку,

и они вышли,

а вокруг них

роились комары, и в траве

шумели кузнечики,

и монета,

сверкнув в закатном луче,

приземлилась орлом

на ладонь

деда (еще отца) и отец

(еще сын), улыбнувшись,

открыл калитку

и увидел мать (еще дочь),

у нее тогда была

мальчишеская

стрижка и наглый взгляд,

как у тех, кто

ужасно стесняется.

Тем летним вечером отец

(еще сын) напился,

и за полночь

дед (еще отец) сердито

запихнул его в

машину и

тронулся в путь, а над

ними горели

звезды, как

сумасшедшие, и одна из

них была мной,

сыном отца

(еще сына), храпевшего

рядом с дедом (еще отцом).

«Мне было…»

Мне было

три, октябрю шесть, ветру

десять, матери