быть воином…» — услышал мастер изнутри далекий голос, чем-то напоминающий свой собственный. И Гилл смог взять себя в руки.

Попросив селян позаботиться об Ури, постаревший от горя, он объяснил паломникам путь к монастырю и сам, вместо Ури, отправился в Кор за помощью.

Уже скрылся за горой поселок, когда мозг, даже не мозг, а какое-то внутреннее чутье связало неожиданный исход болезни Ури с появлением Инара и его товарищей.

«Я схожу с ума… — Гилл попытался изгнать резкую неприязнь к паломникам, охватившую его. — В чем они-то виноваты?» Он снова вспомнил их хмурые, скованные молчанием лица и вдруг… Гилл почувствовал на себе чужой взгляд… «…Схожу с ума…»

Мастер резко обернулся. Никого. У Гилла не было меча, не было даже приличного ножа. Ножичек длиной в указательный палец, легко умещающийся в кармане, — негодное оружие. Но было у него нечто, приготовленное однажды для огненного представления, но не использованное. Трубка, набитая харутионом с огнивом, укрепленным в самом конце. Достаточно было резко выдернуть веревку, и трубка превращалась в факел, «Язык Харута», длиной в добрых два мина и способный отпугнуть любого зверя.

В этих горах аскис был единственным хищником, представляющим угрозу для человека. Людей же здесь не боялись: разбойников в окрестностях Кора не знали уже сотни лет.

«Успокойся, Гилл… Никто не собирается нападать на тебя…» Мастер продолжил спуск, но трубку на всякий случай вытащил и взял в руку.

Неподалеку от небольшой, отдельно стоящей скалы он снова почувствовал опасность. Гилл отбросил палку, служившую ему посохом, на ходу размотал нить от «Языка Харута» и уверенными шагами дошел до скалы. Затем, столь же уверенно, не сбавляя шага, оставил дорогу и спустился чуть ниже.

Враг бросился на Гилла. Гилл скорее почувствовал, чем увидел летящего на него паломника. Мастер успел отпрыгнуть назад и одновременно с силой дернуть веревку. Огненный меч зашипел в его руке.

Одно мгновение, и противник, развернувшись, нанес бы смертельный удар, но этого мгновения было достаточно, чтобы звездный дождь раскаленного мархиона ударил ему в лицо. Запах паленой кожи и нечеловеческий крик заставил Гилла сжаться. Он до дрожи ощущал боль врага, но не выпускал факел. Закрыв лицо, «паломник» попытался бежать, но, споткнувшись, упал. Меч вылетел из руки и зазвенел по камням. Горела его куртка, горели волосы. Враг пытался руками сбить пламя.

Гилл, охваченный нервной дрожью, отбросил догоревший факел. Он поднял камень и швырнул в еще не опомнившегося лжепаломника. Следующий камень раздробил голову. Враг потянул руки к голове, и это было его последнее движение. Гилл не мог остановиться. Он швырял камень за камнем, пока тело противника не скрылось под грудой камней.

Мастера по-прежнему трясло. Он впервые убил человека. Пусть это был враг, собиравшийся убить его, но… человек. Приступ тошноты овладел Гиллом. Из его рта толчками вылетела какая-то слизь.

«Бежать!» Ноги не слушались. Он заставлял их передвигаться, и они несли тело мастера неведомо куда. Гиллу не хватало дыхания. «Ужас… Ужас!..» Он не мог смотреть на камни, ставшие орудием убийства, он не мог смотреть на свои руки.

«Никогда я не был воином…» И лишь через хору далекий и уверенный голос, тот, которым он объяснял ученикам основы мастерства, заставил его остановиться: «Мастер Огненных Зрелищ ДОЛЖЕН быть воином».

И Гилл вернулся к месту, где лежал труп «паломника», заваленный камнями. Стараясь смотреть в сторону, мастер подобрал свою палку и короткий острый меч, выпавший из руки врага.

Но ножны! Ножны были прицеплены к его поясу. Пришлось отвалить часть камней. Не в силах раскапывать все, Гилл обрезал ремни, выволок ножны и снова завалил мертвеца камнями. Завалил так, что над ним образовался целый холм.

«Вот и похоронил… А Ури… оставил селянам… Грешно…» Мысли Гилла снова вернулись к лжепаломникам.

«Они убили мальчика и собирались убить меня… Зачем? Они идут в монастырь… Почему они не убили меня спящего, одновременно с Ури? Чтобы не вызвать подозрения у селян?.. Или „паломнику“, напавшему на меня, я был нужен живым?» Гилл не представлял, что замышляют враги, но в одном был уверен: они несут зло. И, возможно, они знают об обвале. Понимал Гилл и другое — их надо остановить.

«Собрать селян и отправиться в погоню?.. Но что сделает горстка этих безоружных пастухов и земледельцев против хорошо обученных воинов. Воинов ли? О Боги!»

Слишком неравны были силы. «А если я пойду в Кор за гвардейцами? Мы придем лишь через два-три дня… Времени нет…» Гилл наконец решился: «Надо догонять лжепаломников самому. А дальше… Дальше — время покажет».

Кроме дороги, ведущей через селение, Гилл знал еще одну полузабытую тропу, более короткую, чем дорога, но местами небезопасную. Она пролегала через хребет и выводила к каньону Асионы на несколько милонг выше по течению, возле Красного камня. Путники, идущие в монастырь, обычно устраивали около него вторую ночевку. Рядом с этим камнем, напоминающим гигантского спящего быка и разбивающего тропу надвое, в скале находилась неглубокая пещерка, способная укрыть нескольких человек от непогоды.

Это было странное место. Рассказывали, что камень некогда был Красным Тором, тем самым первобыком, созданием бога тверди, на коем Тор перепахал Асту, создав горы и низменности. В награду за труд была дарована этому быку свобода от всяческого ярма. А когда пришла ему пора оставить сей мир, пошел он к своему бывшему хозяину, но Хрон прервал его жизнь… на полпути. И за верность Красного Тора не дали боги рассеяться его праху, а превратили быка в камень. Так он и остался лежать красной скалой на троне к Чаше Хрона. Говорили также, что, когда возводили монастырь, в его фундамент был замурован кусок этого камня, уже в те незапамятные времена почитавшегося местными жителями как святыня. Насколько эта история правдива, никто не знал, но под боком Красного Тора путники находили легкий сон и приятный отдых.

Тропа, по которой направился Гилл, спускалась со скал чуть выше Красного Тора. «Успеть… Только бы успеть раньше… А если враг был не один? И его сообщник или сообщники продолжают преследовать меня? Или они все ждут его возвращения?..» Предположения в голове мастера мелькали одно за другим. И столько же быстро мелькали его ноги по едва заметной тропе.

«Как бы они ни поступали… Мне надо быть впереди…»

Он снова представил пятерых врагов: размеренную и неторопливую цепочку людей на тропе. Несуетливо, но в то же время быстро, как могут передвигаться только воины, привыкшие к дальним переходам, они подбирались к монастырю… Когда воображение мастера рисовало эту картину, ему становилось не