быстрее, чтобы быть ближе к куратору. Еще один наш сокомандник идёт молча и нерасторопно, словно ничего ему и не нужно, что сказали, то он и делает. Полное безразличие как во взгляде, так и в движениях. М-да… вот так группа подобралась.

А мы идём долго. Проходим перелесок, за спинами остается и тренировочная площадка, ещё немного и шпили башни Академии скроются за горизонтом. За это время никто не издает ни писка, ни звука. Только сухие листья шелестят под ногами, и иногда слышится хруст веток. Я оказываюсь в совершенно новой для себя локации. Но она ничем не отличается от тех, что я видела. Это открытая местность. Здесь маловато деревьев, под ногами зеленая трава без признаков осени, а вокруг бескрайние поля, плавно переходящие в небо. Красиво, но очень скучно.

— А скоро остановка? — Нарушаю я затянувшееся молчание. Но никто мне не отвечает. Лишь Деба испуганно поднимает на меня голову и одаривает неодобрительным взглядом. Я закатываю глаза в ответ ей. — Ладно, поняла. Пока идём.

Вновь не следует никакого ответа. Пацан слишком безразличен ко всему, так что от него ответов и не ожидается. Узара тоже имеет свои причины не отвечать мне. Деба поймала лёгкую панику, поэтому мне остается только ждать, когда она вновь обретёт душевное равновесие. А вот от куратора хотя бы какой-то реакции получить хочется. Все-таки КУРАТОР! Ответственность какая-никакая имеется. Но на деле оказывается, что ему тоже всё по барабану.

Начинает темнеть, а мы всё продолжаем куда-то идти. Узара уже не держит спину, поняв, что от куратора пока никакого интерактива не предвидится. Самое ужасное, что это является единственным, что претерпевает хоть какие-то изменения, всё остальное остаётся неизменным. Идти становится уже тяжело. Сама монотонность нагнетает, прибавляя этим физической нагрузки. Да и старая травма даёт о себе знать.

Когда-то очень давно, когда отец ещё работал, а не пропивал свои серые дни, уходя в беспамятство, я гуляла во дворе. Дома, улица, площадка — ничего не обычного. Другие дети тоже проводили так выходные дни. Иногда мы играли вместе в какие-нибудь салки. И вот однажды один мальчик лет одиннадцати пришёл на площадку с самодельным ружьём. Все дети сразу же подбежали к нему, выпрашивая подержать в руках эту диковинную вещицу. И правда это было интересно! Я тоже хотела прикоснуться к самодельному искусству, но ждала своей очереди. Ружьё было сделано из железного каркаса с приклеенными к нему деревянными элементами. Выглядело, ну правда, как настоящее! Даже снаряды для него имелись, заменяющие пули. Это оказались железные маленькие баночки, принесенные отцом мальчика с литейного завода, короче говоря, с работы. Отец с сыном, видимо, продуктивно проводили время вместе. Они запаяли баночки со всех сторон, обклеили их цветной бумагой и засунули в металлические трубки. Хоть и оружие не стреляло, но труды над его созданием, старание над реалистичностью поделки были видны. Так что случилось? Двое других мальчишек не поделили ружьё. Каждый хотел поскорее ощутить себя героем боевика. Один слишком увлекся, а другой устал ждать. Они, несмотря на уговоры хозяина ружья быть поосторожнее, стали отбирать друг у друга игрушку. Да настолько активно проходил их спор, что в один момент игрушечное оружие вылетело из четырех рук и приземлилось прямо передо мной, ударив перед этим моё колено. Боль была невыносимой. Я чуть ли не завыла от неё, а из глаз хлынули слёзы, которые я быстро вытерла рукавом кофты. Я осторожно подняла игрушку, отдала её в руки мальчику, который её принес, а потом доковыляла до качелей, не подавая виду о том, что мне больно. Когда полегчало, я молча ушла домой, даже ни с кем не попрощавшись. Отцу я, конечно же, ничего не рассказала. Иначе он бы ещё и наорал бы на меня. А то и на той площадке гулять запретил бы. Поэтому я молчала. Долго. Очень долго. Но со временем ходить становилось всё тяжелее. При каждом сгибании ноги боль усиливалась. И вот однажды, когда я доросла до того, чтобы иметь право самостоятельно ходить по больницам, я записалась к травматологу. Это была пожилая женщина, которая решила пожалеть подростка. Она помогла мне сделать все необходимые процедуры без очереди, чтобы поставить диагноз. У меня оказался разрыв мениска. Чуть позже выяснилось, что ещё и кусок отлетел от сустава, встав поперек коленки. Началось разрушение сустава, лечения для чего не придумано на Земле, кроме как замены частей колена на железные импланты. Операцию мне, конечно, сделали, но это убрало лишь постоянную ноющую боль. Сама проблема с коленкой оказалась нерешаемой.

И сейчас я медленно начала превращаться в хромую кобылу. Стала делать аккуратнее шаги, переступая то на носок, то на пятку, пытаясь понять, как боль будет ощущаться меньше. Но коленка уже настолько устала от постоянной, не прекращаемой нагрузки, что все мои старания оказались впустую. Я больше не могу идти! Нужно отдохнуть, распрямить ногу, положить её хотя бы на траву. На морально-волевых тоже далеко не уйти. Я честно пыталась то не замечать боль, то нивелировать её, но нога просто отказалась идти. И я встала на месте, провожая взглядом небольшую группу, медленно удаляющуюся от меня.

— Я останусь здесь. — Кричу я, понимая, что иначе меня никто и не заметит. И куда подевалась эта хваленая подруга, которая даже моей пропажи не заметила?

Заметят в итоге меня или нет — наплевать! Я даже стараться докричаться не стану пытаться. Пускай уходят. Я, как бы ни хотела, просто не могу дальше идти.

Но группа разворачивается и начинает приближаться. Первым, разумеется, идёт куратор.

— Рано отдыхать. — Недовольно произносит он.

— А я не отдыхаю. У меня нога болит. Прошла, сколько смогла. Дальше двигаться не могу. Вот хоть что делайте!

— Что с ногой? — Безразлично спрашивает куратор. И даже хрипотца его голоса не смягчает грубого тона.

— Болит! Сказала же. Старая травма. Коленка на несколько частей распадается. Если интересно, то могу медицинскими терминами объяснить. Ах да, вы же не поймёте. — Так же грубо отвечаю я.

— Какого чёрта мне подсунули такого боевого мага, — осуждающе говорит куратор, закрывая глаза рукой. — Кто тут целитель?

— Эй! Не буду я её лечить! — Тут же слышится недовольство Узары.

— Я не спрашивал, — рявкает на нее куратор, даже не повышая громкости голоса. — Лечи и идём дальше. Здесь оставаться нельзя.

— Пф.

Узара обиженно подходит ко мне, держа руки на поясе. Она даже не