– Поешь здесь спокойно, Лунмин. Тебе нужен чистый разум, если хочешь справиться с энергией порочного базара.

Палочки в его руке скользят между пальцами – такой показатель внутренних переживаний никак не сочетается с общим видом. Он поигрывает ими, как вертят игрушками дети, когда что-то недоговаривают.

– Учитель лично принёс мне еду только поэтому? – настороженно любопытствую, следя за его реакцией.

Палочки начинают активнее перемещаться в ладони.

– Мне нетрудно о тебе позаботиться. Если у тебя нет желания есть в одиночестве, я составлю тебе компанию.

«Учитель будет есть со мной рисовую кашу с изрядной долей острого перца и ютяо[40]? И пирожные?!» За еду я принимаюсь в некотором бесчувствии, спровоцированном непониманием, но оно вскоре проходит и, выпив кашу, я спрашиваю:

– У шибо Нина правда был другой старший ученик? И если был, то как он в действительности погиб?

Бай Хэпин также допивает свою порцию и отставляет плошку в сторону. Когда он поворачивает голову, в серых глазах отчётливо читается тоска, словно он и не пытается её скрыть, словно хочет, чтобы я увидела именно её.

Или я просто придумываю себе то, чего нет.

– Людская молва полна пустого, но и в услышанном на тропинке от того, кому рассказали на дороге, может отыскаться что-то правдивое.

Он будто стихи читает. Поэтичная, хоть и зачастую немногословная речь могла бы вознести его как Бога Литературы.

– Когда-то давно дашисюн обучал юношу по имени Ян Гуйцзу. Тот ребёнок всегда следовал правильному пути, брался вместе с дашисюном за самые опасные дела. В тот год в Приграничных Землях случилась засуха более ужасающая, чем обычно, и растревоженные демоны как обирали горожан, так и поедали их заживо на улицах, мучимые голодом. Дашисюн с учеником отправились отогнать их дальше за стены и оценить, где и насколько необходимо усилить защиту домов и врат, – Бай Хэпин поджимает губы. – Дашисюн вернулся один. Его ученик погиб, защищая город.

Опустив ресницы, я припоминаю выжженную землю из сна: «Засуха». Тёмную энергию за городскими вратами: «Подступы к Демоническому Царству». Детали рассказа учителя совпадают с тем, что мучило меня ночью. Не сходится только представление о смерти Ян Гуйцзу.

– Были ли у шибо Нина причины желать смерти своему ученику?

Мужчина будто подвергается небесной каре: настолько его лицо поражено.

– Нет! – он отрезает жёстко, повышенным тоном. – Ян Гуйцзу был гордостью дашисюна. Он считал, что юноша обладал всеми качествами, необходимыми главе школы: красотой, успехами, безупречным воспитанием, лёгким нравом, чувством долга и ответственностью. Эта часть слухов пустая.

«Может ли статься, что чужие разговоры просто смешались с моими воспоминаниями, как Ляньхуа, и породили такой вот кошмар, никак не связанный с реальностью? Нет, что-то тут не то…» – я сомневаюсь, и учитель склоняется ко мне, дыханием сдувая отражающуюся в мимике внутреннюю борьбу.

– Сяо Лянь, ненависть исказит твою душу.

Разгневавшись, я толкаю его в плечи с применением духовной энергии, но даже с места не сдвигаю.

– У меня есть причины ненавидеть шибо Нина! – сложив руки на груди, я отворачиваюсь. – Разве у вас их нет?!

Бай Хэпин берёт меня за подбородок, мы вновь чрезмерно близко друг к другу.

– Смотри другими глазами и увидишь больше, чем своими, – он гладит меня костяшками пальцев по скуле, но ладонь его вскоре прячется за спину. – Ты – будущая глава дворца Безмятежности. С момента основания школы задачей наших учеников было поддерживать покой в сердцах других. Дурные помыслы ведут к дурным делам. Дурные дела ведут к разрушениям.

– Вы всё ещё видите меня главой дворца Безмятежности? – хриплю я.

Бай Хэпина я… не понимаю. Его слова, его действия, его мысли вызывают догадки, но допустимо ли принимать эти догадки за истину, когда речь идёт о выдающемся мастере? Я могла бы обосновать всё чувством долга, ответственностью перед своей ученицей, решить, что именно из этих побуждений он меня спас и снова учил, но… есть то, что просто не вписывается в сухие понятия «долг» и «ответственность». Он был в Царстве Снов, когда поцеловал меня в доме градоначальника, на грани искажения ци, когда сделал это в персиковой роще, в библиотеке я сама потянулась к нему… Но он был в здравом уме, когда брал меня на руки, гладил по щеке, приносил в свою постель и просил остаться!

– Я не отказываюсь от решений, которые принимаю, сяо Лянь.

Ещё и это «сяо Лянь». Да легче в одиночку гору Тайшань передвинуть, чем докопаться до мотивов поступков Бай Хэпина!

– Не откажетесь, даже если Нинцзин падёт по моей вине?

Учитель хмыкает, в серых глазах мелькает проблеск иронии.

– Не верите, что я на это способна? Думаете, не хватит сил? – я сжимаю кулаки.

Бай Хэпин встаёт, поправляет и без того идеальные одежды и приглашает меня в коридор.

– Ты всё ещё хочешь побывать на порочном базаре?

Чувствуя, как надуваются щёки, я повторяю его действия, цепляю меч и флейту на пояс и выскакиваю из комнаты. Утро в городе тёплое и живое, ничто не предвещает опасности места, в которое мы направляемся.

Вдруг на меня налетают со спины:

– Цзецзе, а вы куда – и без меня?!

Брезгливо скинув пусть и не самую тяжёлую, зато точно самую неприятную ношу, я с упрёком произношу:

– Молодой господин Сыма, пора и честь знать! Вы не можете столь бесцеремонно прыгать на людей и следовать за ними!

Сыма Чжэнъи дёргает себя за кончик хвоста.

– Люди – это люди, братец и сестрица – это братец и сестрица. Так куда мы направляемся?

Без слов я просто отступаю учителю за спину: «Пусть сам разбирается с этим нахалом!»

– Оставленных денег должно хватить для вашего благополучного возвращения домой, – начинает Бай Хэпин, пока я пытаюсь посчитать, как сильно нас обобрали, – потому сейчас мы должны попрощаться.

– А если меня ограбят в пути? – юноша со всем правдоподобием хлюпает носом.

– Кто ещё кого ограбит! – несдержанно фыркаю я, распалённая утренним разговором. – А в случае чего – заработаешь, как актёр-попрошайка!

Учитель бросает на меня взгляд, без осуждения, без разочарования, без недовольства, просто взгляд, в ответ на который только насупиться и размышлять над своим поведением и остаётся.

– Дагэ, вы не можете оставить меня здесь одного! – ноет Сыма Чжэнъи. – Ни один лодочник не возьмёт меня на борт.

Повисает молчание, так как это