молиться, чтобы у тебя было несколько лет счастья прежде, чем ты разглядишь, кто этот мальчик на самом деле. Так поезжай же. Прощай.

– Ох, Поли! Спасибо, спасибо.

– Но ребенка оставь мне.

Елена уставилась на няньку.

– Отдай мне ребенка нашего господина, или до Трои вы не доедете.

У Елены подкосились ноги. Она опустилась на землю перед своей озадаченной дочерью и коснулась ее щеки дрожащей рукой.

– Мама? – Личико девочки сморщилось. – Мама?

Елена уткнулась лицом в волосы Гермионы, в недобритые рыжие пучки, свидетельствовавшие о материнской забывчивости. Ее чувства заглушил аромат, который она редко замечала из-за своих ароматических масел: запах непорочного детства. Она поцеловала падающий на лоб Гермионы завиток. Однажды Гермиона сожжет свой девичий локон во время свадебного жертвоприношения, на котором не будет ее матери. Она передала ошеломленную девочку в руки Полидоры.

– Что ты делаешь? – спросил Парис.

– Уезжаю, – ответила Елена.

Часть вторая

Глава 9

Богам следовало ниспослать Елене видение, как они ниспослали Гекубе, троянской царице. Во время родовых мук та увидела ржущих лошадей на пропитанной кровью равнине. Поломанные, изуродованные тела людей. Рыдающих матерей с лишившимися отцов младенцами на руках. Некогда благородных жен, связанных вместе на берегу моря и предназначенных для постелей других мужчин. Охваченный пламенем город. Елена могла бы изменить судьбы ахейцев и троянцев, если бы имела к тому расположение. Она могла бы отвергнуть Париса, головешку, которую Гекубе следовало погасить в Троянском заливе.

Чего бы я ни отдал сейчас, чтобы никогда не слышать зова троянской сирены. Чтобы снова стать мальчишкой и рядом с Патроклом мечтать о славной, уродливой войне. Не то чтобы здесь, в подземном царстве, у меня осталось хоть что-то, что можно было отдать за это. Даже Патрокл для меня потерян. Я ищу его в душном мраке, но он каким-то образом от меня ускользает. Может, он прячется? Может, на меня обижен? А может, он просто еще не нашел дорогу сюда. Я задержал его тень над землей, и теперь он сбился с пути.

При жизни мы ни дня не проводили друг без друга. Когда он впервые прибыл в цитадель моего отца, ему было двенадцать, а мне – девять. Меня разбудила болтовня слуг, готовивших соседнюю спальню, а потом окончательно встряхнул приезд неожиданного гостя. Я умолял их сказать, кто этот незнакомец и почему выбрал для поездки во Фтию столь ненастную и кромешную ночь. Они ответили, что прибыл юный кузен моего отца из Опуса, но зачем он приехал, не знали.

Я помчался через весь дворец, чтобы увидеть этого родича, с которым мне очень хотелось подружиться, как когда-то хотелось познакомиться с нашими кузенами Аяксом и Тевкром. Я столько раз представлял себе лицо Патрокла. Он должен был быть похож на меня, только ниже и тоньше. Мой разум опережал ноги, отбирая среди моих спортивных достижений то, что должно было вызвать его восхищение.

В вестибюле перед отцовским залом я остановился как вкопанный. Сквозь дымную пелену я увидел скорчившегося над очагом и роняющего туда беззвучные слезы мальчишку. Голова его смиренно поникла, а плащ был мокрым насквозь, словно небо плакало по нему одному. Его глаза, как у почуявшего лучника олененка, метнулись из-под спутанных волос на меня.

Я опустил взгляд, опасаясь еще больше расстроить несчастного, но потом не удержался и тут же снова посмотрел на него. Однако Патрокла заворожил огонь, будто между его языков разыгрывалось что-то неведомое и жуткое.

На бортике очага лежала оливковая ветвь, перевитая белой шерстью. Это подтвердило мою догадку: кузен был просителем. Иногда в чем-то провинившиеся люди, бежав из своих земель или будучи отправленными в изгнание, приходили к моему отцу за очищением. В зал набивалось столько народу, сколько могло поместиться, и все они смотрели, как отец окроплял чужеземца кровью, а потом смывал его скверну чистой водой. Этот обряд не позволял скверне распространиться и по нашему царству.

Отец поднял Патрокла на ноги и заметил меня. Сдвинул брови с притворной свирепостью.

– Почему это ты не в кровати, юный воин?

– Я пришел поприветствовать нашего кузена. – Я сделал несколько шагов в направлении очага.

– Для этого еще будет достаточно времени. Ну-ка быстро в постель. – Отец подал знак насквозь мокрому незнакомцу, который стоял тут же. Мужчина двинулся вперед, чтобы забрать у Патрокла плащ, но мальчик вцепился в мокрую одежду. – Не дури, парень, – сказал отец тем ласковым тоном, который я так любил и по которому так скучал во время его отсутствия. – Пусть твой слуга заберет плащ, а то подхватишь простуду.

Содрогнувшись, Патрокл позволил отлепить промокший плащ от своего стройного тела. Я поборол странную застенчивость и приблизился к старшему мальчику. Чем дольше я его изучал, тем большее замечал сходство между его правильными чертами и теми, что были хорошо мне знакомы по отработке воинственных гримас в материном зеркале.

– Ахиллес, что я тебе сказал? – обратился ко мне отец.

Я притворился, что вспоминаю. Он ведь не мог ожидать, что я буду спать, когда мне хотелось столько рассказать Патроклу и столько услышать. К тому же как я мог оставить мальчика, который казался таким одиноким?

Сунув руку в складки туники, которую успел накинуть в спальне, я потянул за плечевой ремень. Его я носил день и ночь, и на нем держался мой кинжал в ножнах. Этот кинжал был подарен отцом после того, как я сочинил свою первую героическую балладу. И хотя металл был недостаточно прочным для заточки, все же это была прекрасная награда. Отец сказал, что когда-то он принадлежал первому царю Миносу на Крите, и я часто представлял себе этого легендарного царя из древних времен: как он торжественно поднимает кинжал, и солнце сверкает, отражаясь от золотых осьминогов с серебряными рыбками в обвитых вокруг лезвия щупальцах. Хорошо отработанным движением я вынул кинжал из ножен и протянул его Патроклу не то в качестве подарка, не то ради того, чтобы услышать его одобрение, я и сам не знал.

Кузен отступил назад, его рот раскрылся, образовав идеальный круг. И его беззвучный крик завибрировал у меня в ушах.

– Нашему гостю нужно отдохнуть, – сказал отец.

С пылающими щеками я сунул отвергнутый кинжал в ножны и на негнущихся, словно сделанных из обожженной глины ногах зашаркал в вестибюль. В дверях я позволил себе последний долгий взгляд на Патрокла. На его лице застыл ужас.

Оказавшись снова в своей спальне, я впал в прерывистую дремоту. Мне снился бегущий