class="p1">– Ее брат, твой милейший дядюшка, напоил вдрызг Ма-старшего! – Ивенс завертел глазами, потому что был без очков и не знал, куда направить свои зрачки.

Кэтрин, усмехнувшись, ничего не сказала.

– Я кровью своего сердца учил Ма вечным истинам, а Александер одним движением все испортил!

Девушка снова усмехнулась – вернее, лишь шевельнула губами, но улыбка получилась вполне отчетливой и очень красивой.

– Ты поддержишь меня, Кэт?

Кэтрин поставила поднос и, сев на край постели, ласково похлопала отца по руке:

– Конечно, поддержу! Я всегда тебя поддерживаю. Но зачем тебе ссориться с мамой? Потом увидишь дядю Алекса и скажешь ему все, что считаешь нужным.

– Меня он не послушает, он вечно смеется надо мной! – Ивенс взгрустнул при мысли о том, какая тяжкая миссия ему сегодня предстоит. – Нет, это мама должна поговорить с ним, а если я с ней не поскандалю, она с ним не заговорит! – Он наконец сформулировал свое главное опасение.

Видя, как дрожит у отца голова, как заострился его нос, Кэтрин поняла, что он действительно очень волнуется, и успокаивающим тоном сказала:

– Выздоровей сначала, а через день-два все уладишь!

– Нет, я не могу ждать! – Он знал, что после выздоровления у него уже не хватит смелости, и в то же время опасался, что это поймет дочь, поэтому быстро добавил: – Я не боюсь ее! Я глава семьи! Это мой дом!

– Я поговорю с ней, верь мне. Ладно?

Ивенс промолчал, лишь смахнул со рта остатки яичницы. Если бы его рот был поменьше, пастор был бы похож на только что вылупившегося цыпленка.

– Не хочешь еще чаю? – спросила Кэтрин, забирая поднос.

– Нет. Поговори со своей матерью. Ладно. – Пастор чувствовал, что немного заикается, но для больного это сойдет. – Итак, поговори с ней!

– Ладно, иду! – с улыбкой кивнула девушка и вышла.

– Иди, иди! Если у тебя разговор не получится, я сам за это возьмусь! – уже после ее ухода бормотал Ивенс, как бы заводя себя. – Ох, забыл сказать Кэтрин, чтобы принесла мне трубку! – Он приподнялся и поглядел, нет ли трубки где-нибудь рядом. – Впрочем, у меня еще есть сигара, которую в тот злополучный день дал мне Александер! О, как вспомню это имя, так злость берет!

После обеда, когда мать и дочь обсуждали происшествие с господином Ма, вернулся Пол. Это был двадцатипятилетний парень, еще выше матери, с редкими, аккуратно зачесанными белокурыми волосами. Его желтые глаза постоянно рыскали по сторонам, но необязательно что-нибудь видели. На нем были голубая куртка, широкие фланелевые брюки, рубашка с отложным воротником и желто-красный галстук. Руки вечно засунуты в карманы, как будто приросли к ним. Во рту – небольшая трубочка, давно погасшая.

Войдя, он вынул из кармана одну руку, взял в нее трубку и поцеловался с матерью и сестрой.

– Пол, ты что собираешься делать в ближайшие дни? – спросила миссис Ивенс. Ее сухое лицо даже порозовело от радостного возбуждения: Пол был ее любимчиком.

– Да все то же! – процедил парень и, усевшись, вернул трубку в рот, а руки – в карманы.

Госпожа Ивенс еще больше возбудилась: все-таки он настоящий мужчина, это чувствуется в каждом его слове! В последние дни он вместе с несколькими сверстниками жил в палатке на природе, так что об этом действительно нечего долго говорить. Все то же.

– Мама, ты потолкуй, пожалуйста, с отцом, он ведь болен и волнуется! – сказала Кэтрин, как бы завершая их предыдущий разговор.

– А что такое? – тоном судьи спросил Пол.

– Господин Ма напился! – ответила за Кэтрин мать.

– А к нам это какое имеет отношение? – сморщил нос юноша.

– Я пригласила его с сыном на обед, а он с дядей Алексом отправился потом в бар, – продолжала мать, поглядывая на Кэтрин.

– Ну и скажи отцу, что больше не будешь их звать. Невелика честь таскать к себе домой китаез!

– Нет, Пол, не говори так! Мы настоящие христиане и должны любить ближних. Это твой дядя повел Ма пропустить рюмочку…

– И напились?

– Алекс нет, а Ма свалился на улице.

– Я знаю, что дядя Алекс силен, люблю этого старика! – Пол снова вытащил изо рта потухшую трубку и, понюхав ее, обратился к сестре: – Кэт, ты что, хочешь помочь китайцам свалить все на нашего дядю? Не обращай на них внимания, это же азиаты! Помнишь, как в детстве мы бросали им в головы глиняные шарики? Они даже визжали от боли!

– Нет, не помню, – холодно ответила Кэтрин.

Тут дверь распахнулась, и перед ними, словно привидение, предстал мистер Ивенс в длинном халате.

– Скорей возвращайся к себе, – вскочила его жена. – Чуть лучше стало, а он уже бродит!

Пастор взглянул на сына.

– Хэлло, старый друг! – вскричал Пол. – Ты снова простудился? Ну-ка, ложись скорее! Давай, я тебя отведу! – Он бросил трубку и чуть не волоком потащил отца наверх.

В результате Ивенс не только не излил своего гнева, но еще больше рассердился, ибо сын фактически унизил его перед родными. Лежа в постели и куря манильскую сигару Александера, пастор вовсю ругал шурина.

9

Когда городская жизнь развивается до английского уровня, время начинает исчисляться на вес золота. Потратил попусту четверть часа – все равно что потерял золотую крупинку. Только люди, обладающие горами золота и серебра, могут бездумно танцевать, ходить по театрам, пировать, приглашать гостей, болтать, распространять слухи, охотиться, плавать, болеть, а все остальные, простые люди, вынуждены соразмерять каждый свой шаг со временем. За спиной их вечно занятого суматошного общества всегда стоит жесткий и неумолимый предмет – часы! Экономика, зависящая от времени, значительно сократила живые связи людей между собой, сделав письма и телефоны подлинными благоценностями цивилизации. Если у миссис Уайт умер муж, то миссис Блак чаще всего не приходит к ней с соболезнованием, а ограничивается письмом – занята! Миссис Уайт звонит ей по телефону, благодарит, и все.

Господин Ма недоумевал, зачем почтальон приходит в их дом раз по пять в день: откуда столько писем? Почти каждый вечер миссис Уэндел, взяв перо и нахмурив брови, тоже писала письма, но кому? О чем писать? Он удивлялся и в то же время немного ревновал, потому что за письменным столом хозяйка выглядела очень красивой. Жаль, что она не ему пишет! Все иностранные женщины какие-то дикие… Ма-старший не мог сказать, влюбился ли он в нее, но каждый раз, когда она писала письма другим, его сердце ныло.

С тех пор как отец и сын поселились у нее, вдове действительно приходилось писать больше, чем прежде, потому что в дом, где жили китайцы, неудобно было приглашать ни