Я думала о том, что действительно для меня важно, поэтому просьба была максимально простая:

— Позвольте мне увидеться с родителями, — произнесла я.

Это было необходимостью, нуждой, которую я больше не могла игнорировать.

Взгляд ректора фон Кирса, спокойный и холодный, не изменился. Я надеялась, что он согласится, но вместо этого последовал сухой и резкий ответ:

— Нет.

— Почему? Вы ведь обещали хотя бы рассмотреть…— пробормотала я растерянно.

— Нет, — повторил он, глядя на меня. — Забудь об этом.

— Хорошо, не увидеться, но… хотя бы связаться. Через магию, через волшебный лист. Просто услышать их голоса, убедиться, что всё в порядке, — я пыталась хоть как-то убедить его, попросить.

Но фон Кирс не уступал.

— Нет, этого не будет. Ответ окончательный.

Моё сердце сжалось. Страх, как бы я ни старалась его подавить, начал подниматься, всё больше захватывая сознание. Что если он что-то сделал с моими родными? Что если он узнал что я скрываю?

— С ними всё хорошо, Аннабель. Они в полном порядке и в безопасности, — говорил ректор, но взгляд у него при этом был такой пристальный, что я похолодела. Он будто реакции мои анализировал.

Я поднялась со скамейки, пытаясь прийти в себя, подавить этот предательский страх. Отойти подальше от этого пронизывающего взгляда. Обернувшись, я в ужасе отшатнулась, потому что ректор оказался за спиной и словно собираясь взять меня за руку.

Площадка медленно, но верно заполнялась дошедшими студентами. Нас замечали, но никто не подходил. А мне очень хотелось, чтобы его внимание перекинулось куда-то ещё.

Ректор, дернувшись ко мне, резко схватил меня за запястье, его рука была холодной как сталь. И прежде чем я успела что-то сказать или начать сопротивляться, тьма закружилась вокруг нас. В одно мгновение пространство вокруг исчезло, уступив место гнетущей тьме, и вскоре я ощутила под ногами ровный пол.

Когда темнота рассеялась, я поняла что мы в его кабинете.

Ректор будто брезгливо, раздраженно выпустил мою руку.

Как я могла быть такой наивной?Передо мной стоял совершенно другой человек, совершенно не тот образ, что я построила себе в голове за последние дни. Он был пугающим, как сама тьма, которой он управлял. Этот человек - глава тайной канцелярии, ректор военной академии. Он мне не друг, чтобы выполнять мои просьбы. Ему нельзя было говорить такие вещи, какие я говорила в дирижабле! Нельзя! Но если бы я тогда себя контролировала...

— С ними просто нет возможности связаться, — произнес он медленно и ужасающе спокойно. — Почему вы так нервничаете? Думаете, что я мог им навредить? Зачем бы мне это делать?

В этом вопросе было что-то ещё. Потому что я выдала себя сейчас с головой. Да и могла ли я вообще от него что-то скрыть?

— Я вас боюсь, вот почему нервничаю. Мои родители просто кондитеры из маленького городка. Вы используете их, чтобы манипулировать мной.

Его глаза нехорошо сверкнули.

— Мне нет необходимости делать это сейчас. Это все вопросы, которые вы мне хотели задать?

Я опустила глаза. Смятение не давало ни задать вопрос, ни отойти от него подальше. Видимо, чтобы хоть как-то меня успокоить он сказал:

— Давайте так. Если вдруг появится такая возможность - я разрешу личную встречу. Но я ничего не обещаю вам, Аннабель. Ясно?

Это не было компромиссом. Это была очередная манипуляция. Возможности может и не случиться. В отчаянии я поняла, что мне просто необходимо здесь доверять кому-то, хоть кому-нибудь, хоть одной живой душе. И это не Адам фон Кирс.

Но мне надо было научиться выживать рядом с ним. Он сам говорил, что моя цель - выжить. И один из вызовов был мой собственный учитель. У меня остался один вопрос. Но что спросить, чтобы узнать правду, а не холодный отказ? Какие вопросы не оставят ему шанса уклониться или солгать?

— Может присядете? — не отрывая от меня глаз, спросил ректор и кивнул на стул возле его стола.

Я села с тяжёлой от мыслей головой, паника заставила меня потерять самообладание. И я не знала, о чем его ещё спрашивать. Усталость от изнуряющего подъема смешалась с эмоциональным истощением всей последней недели.

Ректор оперся о спинку стула и нагнулся ко мне, я сжалась под его взглядом.

— Я знаю, что вы чувствуете, будто я держу вас в изоляции. Это действительно так, и на какое-то время придется с этим смириться.

И вот только я открыла рот, чтобы отчаянно и обиженно огрызнуться ему в лицо, как в кабинет вихрем влетел Ррайз, его фамильяр. Он с взъерошенным видом рылся в своей сумке, вытаскивая какие-то бумаги.

— Срррочно-сррочно! — прохрипел ворон, протягивая ректору какой-то документ.

Тот сдержанно взял бумагу и, окинув меня предостерегающим взглядом, приказал:

— Сидите здесь. И ничего не трогайте.

Я наблюдала, как он захватив со своего стола золотую перьевую ручку, отходит в дальний угол кабинета. Видимо, выгонять меня он не посчитал сейчас нужным, но и показывать то, что он читал - тоже было нельзя.

Ррайз нервно топтался возле хозяина и переводил взгляд с бумаги на него. Насколько же человеческим было в ту секунду поведение фамильяра. Обычно фамильяры всегда походили исключительно на животных, но Ррайз застрял будто где-то между.

Пока Адам был занят, я нервно кусала пальцы, борясь с собой. Надо было успокоиться и взвешенно всё решить. Я ничего не могла сделать в этой ситуации.

Вдруг мой взгляд зацепился за картину, что висела возле его стола. Та самая, что впечатлила меня в первый раз. Едва заметная фигура человека на черном фоне, будто погруженном в густую тьму.

Картина влекла меня так сильно, что становилось не по себе.

Не удержавшись, я встала и шагнула к ней. Рука сама потянулась к холсту, и как только пальцы коснулись поверхности, картина будто ожила.

Мне не стоило её трогать.

Ледяной холод пронзил пальцы, а затем начал растекаться по всему телу. В тот же миг меня накрыла такая волна чужих, почти невыносимых эмоций, что на секунду я потерялась в них. Страх, глубокое отчаяние, глухая, затаенная боль и всепоглощающий гнев хлынули на меня, словно прорываясь сквозь слои краски.

За этой картиной скрывалось нечто большее, нечто живое, глубокое и мучительное. Добровольный отказ от чего-то невыразимо важного. Я хотела от этого отвернуться, хотела зажмуриться, хотела не знать, не понимать, не слышать... Это всё было не моё. Это всё было слишком ярким.