есть адреса отеля и больницы, а еще — контакты Мишеля, частного детектива, который работает с моим адвокатом.

Денег, конечно, не очень много, но я готова отдать последнее — все накопления, все драгоценности, да хоть последнее белье с собственного тела! — лишь бы вернуть моего мальчика домой... здоровым!

Еще через два часа я уже в Анталье.

Время здесь, как и в Сочи, московское, глубокая ночь.

В аэропорту я обмениваю немного налички с рублей на лиры, покупаю местную сим-карту, а потом беру такси до дешевой гостиницы, номер в которой успела забронировать между регистрацией и посадкой на рейс...

Номер этот, конечно, не то что номера в отеле, куда заселились Артур, Миша и его помощница — еще одна любовница?! — но мне достаточно, чтобы сбросить лишние вещи, помыться и перекусить.

Еще до рассвета я отправляюсь в больницу — точнее, меня везет туда Мишель.

Он не смог выяснить, в каком отделении находится Артур, но уверен, что обратно в отель мой сын не возвращался... как и его отец.

А вот сопровождавшая их девица вернулась — и даже была поздним вечером в бич-клабе.

В больнице мы сразу направляемся к администраторской стойке.

Я не говорю по-турецки, но хорошо знаю английский... только вот из-за сильного стресса язык как будто вылетает из моей головы — Мишелю приходится помогать мне. Я киваю и смотрю на него с благодарностью, пока он объясняет девушке-администратору нашу ситуацию, показывает документы, подтверждающие, что я мать Артура, и свое удостоверение.

— Сочувствую, — говорит девушка по-английски, внимательно выслушав нас. — К сожалению, прямо сейчас я не могу пропустить вас к сыну... Но могу позвать отца мальчика.

— Да, пожалуйста! — киваю я.

— Подождите здесь, пожалуйста, — говорит она и уходит.

Я сажусь на диванчик.

Меня трясет.

Не знаю, что я скажу Мише при встрече... главное — не пустить в дело кулаки, которые так и чешутся от желания ударить его...

40 глава

— Ну здравствуй... любимая... бывшая... — издевательским тоном говорит Миша, когда пять минут спустя приходит из стационара в приемный покой.

Вид у него — максимально расслабленный, курортный: руки в карманах джинсов, во рту жвачка, две верхних пуговицы на яркой разноцветной рубашке небрежно расстегнуты... как будто он не из палаты нашего сына пришел, а из бич-клаба, где купался, нежился на солнышке и пил коктейли...

— Мы, вообще-то, все еще женаты, — напоминаю я.

— Ну брось... всего лишь формальность, родная... ведь ты сама подала на развод пару недель назад... помнишь?!

— Помню. И доведу дело до конца, — говорю я со сталью в голосе. — Но наш развод не отменяет твоей ответственности за нашего общего сына. Ты должен был заботиться об нем, а ты что натворил?! Отправился с ним в чужую страну без моего согласия! Да еще и до больницы довел!

— Давай без драмы, Саша, — говорит он, и я понимаю, что в его голосе и взгляде — тоже сталь. И как только совести у него хватает?! — На выезд нашего сына заграницу твое согласие не требовалось, мы об этом уже говорили. А что касается болезни... что, с тобой он никогда не болел?! Не надо взваливать на меня сто процентов ответственности за его здоровье!

— Ты издеваешься, что ли?! — у меня аж кулаки от злости сжимаются... так и хочется врезать ему! Знаю, что нельзя, что это сыграет против меня при судебном разбирательстве, но... аж костяшки чешутся!

— Не издеваюсь, — говорит он спокойно, а смотрит на меня исподлобья именно так — с откровенной издевкой.

— А по-моему, очень даже! — отвечаю я. — Ты ведь был не в курсе, что Артуру нужен был с собой спрей?! Да еще и соврал мне потом, что взял его! И сына заставил соврать! Так все было?!

— Мы всего лишь не хотели тебя беспокоить... кто же знал, что парнишка так разболеется...

— Я знала! Подозревала! И чувствовала! Нашему сыну — семь, и пять из них у него диагностированная аллергия на пыль и пылевых клещей! Помнишь про гипертрофический ринит?! А ведь я тебе рассказывала! И даже снимки с компьютерной томографии показывала! Когда слизистая разрастается, сужая носовые ходы, мешая дышать... Как побочка — дисфункция слуховых труб. Когда они... как бы попроще объяснить... слипаются! И перепады давления, как в самолете, при таком анамнезе очень опасны! Именно поэтому на взлете и посадке мы всегда пользовались сосудосуживающим спреем! Чтобы расширить носовые ходы, снять отек! А ты забыл об этом! Не я... ты! Поэтому это только твоя ответственность!

— Бла-бла-бла, — закатив глаза, говорит Миша, в очередной раз поражая меня своим поведением.

Я понимаю, что не добьюсь от него раскаяния и извинений — ничего, подождем до суда, — и потому перевожу тему, спрашивая:

— Что сказали врачи?! Какой диагноз ему поставили?!

— Аэроотит, аэросинусит, баротравма, прободение барабанной перепонки, — перечисляет он так спокойно, словно все это — просто царапины, а не серьезные проблемы.

— Боже... — я закрываю лицо ладонями. — Какой ужас...

— Не надо паниковать. Он в руках профессионалов, скоро поправится.

— Скоро?! — усмехаюсь я. — Ты вообще представляешь, что это за заболевания?! Да ему теперь нельзя за самолет две, три, а то и четыре недели, пока все не восстановится!

— Ну и что?! Внеплановые затяжные каникулы, — мой пока что муж беспечно пожимает плечами, но мне начинает казаться, что он просто выделывается передо мной, притворяется, храбрится, а на самом деле ему вовсе и не весело, что сын заболел и что придется потратить немало денег на его лечение и проживание в Турции, пока здоровье не придет в норму...

— Пусти меня к нему, — говорю я.

— Зачем?! Тебе ведь придется вернуться в Россию, ты здесь не останешься. Так зачем его зря расстраивать, травмировать?!

— Ты, блин, серьезно?! — я поверить не могу, что он правда сказал такое. — Я — его мать, и я имею полное право увидеть своего сына! Пусти меня немедленно — или я сейчас вызову полицию, — приказываю я, глядя на него с яростью тигрицы, у которой пытаются отобрать ее тигренка.

И он говорит:

— Ладно. Идем, я покажу, в какой он палате.

— Мама! Мамочка! Ты приехала! — Артур бросается ко мне, едва увидев на пороге палаты, и с разбега влетает в мои объятия.

Я ловлю его, поднимаю и кружу. При этом чувствую от него ароматы лекарств, молока, меда и сладких снов... Ну еще бы: времени всего-то шесть утра, солнце только-только начинает выползать из-за горизонта, мой сын спал!

— Да, милый, я здесь, я с тобой, — улыбаюсь, с трудом сдерживая слезы. Плакать