class="p1">   К Анастасии Хмарин относился теплo, за друга радовался искренне и видел в его жене всего один недостаток: сердобольная Верещагина уж слишком часто заговаривала о том, что Паше нужна мать, а Константину – довольно уже вдовствовать. Благо хоть до сводничества не опускалаcь и знакомых барышень не сватала, но и то чувствовалось – со временем дойдёт и до этого.

   Сегодня, однако, был Пашин день ангела, так что всё внимaние ей доставалось совершенно законно. А у Константина по этому поводу выдалась возмoжность отвести друга в свою комнату, чтобы немного отдохнуть от звонких детских голосов и – расспросить о важном. Конечно, Паше он обещал не отвлекаться на службу, но той теперь всё равно было не до отца.

   Валентин Верещагин был, пожалуй, единственным в полном смысле другом Хмарина. Они служили вместе, вместе воевали, вместе погибали, разве что со службы Валя по ранению увoлился в шестнадцатом году, после того драматического десанта в Чантре. Константин оклемался, а друг, хотя и тоже выжил, здоровье своё подорвал куда сильнее. Без рук, без ног не остался – и за то спасибо.

   Некоторое время говорили о постороннем. Со смущённым весельем Верещагин рассказал, как его едва не облапошили на десять тысяч, дёшево продав несуществующего шёлка, благо тесть вовремя вмешался. Этот крепкий потомственный купец, пристроив дочку за дворянина, поначалу очень радовался, что зять достался без обычных офицерских пороков – не играл, почти не пил, супругу не обижал и искренне любил, даром что женился отчасти на деньгах. Проблема выяснилась потом, когда Валентина попытались пристроить к делу.

   Он искренне старался, нo толковый, мужественный, неглупый офицер, показавший в бою и смелость,и смекалку, оказался в делах коммерческих наивен как ребёнок. На беду тестя, ребёнок был старательный и ответственный,и, видя свои промахи и досаду родственника, он упрямо пытался исправиться и разобраться в чуждом для себя деле. Выходило паршиво, особенно с учётом его глубоко социалистических политических убеждений.

   Убеждения друга Хмарина сейчас и интересовали.

   – Валя, а ты знаешь такого – Ладожского?

   – Ладожский? - Верещагин нахмурил светлые тонкие брови.

   – Εвгений. #288061215 / 09-апр-2026 Погоди, у меня его портрет имеется. – Константин поднялся из-за стола и подошёл к кителю, чтобы достать из кармана сложенную бумагу. - Вот таков этот Ладожский собой.

   – И что тебе нужно? - подобрался и явно встревожился Валентин.

   – То есть знаешь?

   – Видел пару раз, - небрежно пожал он плечами и вернул бумагу.

   – Валь, мы с тобой сколько знакомы? - вздохнул Хмарин. - Лет пятнадцать? Ты думаешь, я за это время не научился видеть, когда ты врёшь?

   – И всё же мне больше нечего тебе сказать, - насупился тот. – Ты мне друг, но… – Верещагин запнулся. – Я же не на допросе? Да и на допросе другого не скажу!

   – С чего бы мне тебя допрашивать? Не ты же его убил, - проговорил Константин.

   Валентин неопределённо пожал плечами и кривовато улыбнулся:

   – А ты расследуешь его убийство?

   – Да. И хотел спросить тебя, не знаешь ли ты о каких-нибудь конфликтах, связанных с ним, в политических кругах. Он не связывался с какими-то совсем уж крайними кружками,террористами или революционерами? Валя? Ты что, правда что-то об этом знаешь?..

   – Прости, Хмарин, но я не стану с тобой это oбсуждать. Хочешь поговорить об идеях – я готов, а сдавать знакомых полиции – последнее дело.

   Несколько секунд они мерились взглядами – и Константин, растерянный, кивнул. Он действительно давно знал этого человека и знал, насколько тот может быть упрямым. Рассеянность и все эти нелепые попытки вляпаться в аферу – это была только одна сторона Верещагина, мирная. А вот к своим политическим друзьям он относился как к боевым товарищам. Давить тут бесполезно и даже вредно, да и исподволь едва ли вытянешь что-нибудь дельное.

   – Только не говори мне, лейтенант, что связался с революционерами, - медленно проговорил Хмарин.

   – Ты знаешь моё отношение к таким методам, – твёрдо ответил Верещагин. - Любые резкие перемены – это неминуемые смерти мирных людей и разруха, стремиться к этому – безумие.

   – Я рад, что ты в этом не переменился. – Константин принял примирительный тон. – Что ж, поищу ответы в других местах.

   – Я думаю, ты не в ту сторону смотришь. – Валентин улыбнулся живее и заметно расслабился. - Вряд ли причину смерти Ладожского надо искать там.

   – Я смотрю во все стороны, – уверил Константин. - Скажи хотя бы о взглядах! Ладожский мог связаться не с теми людьми?

   – Едва ли, – покривился Верещагин. – Ладожский деньги любил и ничего не делать, а тут какие-никакие идеалы нужны и стремления к ним!

   – Стремление к деньгам – главный мотив для всех этих протестующих, - усмехнулся Хмарин. - Тот, кто хочет что-то изменить, не разговаривает, а работает на благо страны.

   – Большинство работают на благо богатых промышленников, - сердито возразил Валентин. - Как ты предполагаешь это изменить?

   – Ладно, извини, – сдержался от продолжения вечного спора Константин. - Мы с тобой к общему мнению в этом вопросе не придём, давай не будем ругаться. Скажи хотя бы, к кому он тяготел? Никогда не поверю, что твои идеалисты-бессребреники приняли бы в свои ряды такого товарища, так что никого ты из своих не сдашь, даже если расскажешь про него.

   Верещагин немного помолчал, опустил взгляд.

   – Он в разных кружках тёрся. Больше от скуки, по–моему. Примкнул к кому, нет ли, не знаю.

   Явно недоговаривал, но дальше давить Константин не стал. Похоже, всё-таки кого-то из знакомых Валентин подозревал, дальше выспрашивать – только ссориться, а всё это ему и так найдут.

   – Пойдём, пока Анастасия про нас не вспомнила. Не хочу давать ей очередной повод попрекать меня невнимательностью и затворничеством.

   Верещагин легко рассмеялся и хлопнул друга по плечу, оказавшись с ним рядом.

   – Смирись, она не успокoится, пока ты не женишься. Доставай баян, отвлечёшь её музыкой, глядишь – забудет о нравоучениях!

***

Анна считала ресторан скорее недостатком «Луна-парка», но готова была с ним мириться ради представлений. Классическое искусство отказывалось сдавать позиции новому, так что послушать хорошую оперетту можно было в немногих местах, а зимой