Видимо, всем стало интересно посмотреть за тем, чем дело кончится. Шон тем временем уже не просто орал — вращаясь на бешеной скорости, он издавал какие-то ультразвуковые вопли. Вжух! Я продолжил бросать, чувствуя, как весь зал замер в благоговейной тишине, нарушаемой только свистом ножей и визгами Шона.

Так происходило… сколько-то. Не берусь давать точную оценку. Может, минута, а может и все десять. Но в конце концов колесо замедлилось, а следом и вовсе остановилось. Шон повис на ремнях: мокрый, бледный, и не донца верующий в то, что жив. А вокруг него, по полному контуру, торчали ножи, и каждый из них сидел в миллиметре от тела.

— А теперь развяжите его, — сказал я. — И будем разговаривать.

Лепрекона отвязали, и солдатиком рухнул на пол. Я же нашарил глазами того самого домового, которого пытали до Шона, и жестом позвал к себе. Наверное, правильней было бы уединиться с этими двумя в кабинете и поговорить за закрытой дверью, но… нет. Ответственность будет коллективной. И разговор тоже:

— Синьор Маринари! — раздался крик из толпы. — Мы не понимаем, в чём причина вашего негодования! — видимо, самый смелый нарисовался.

— А какого хрена вы тут устроили тотализатор на жизнь⁈ — спросил я, глядя на Шона, который всё-таки поднялся с пола и теперь пытался отдышаться.

— Так ведь всё продумано было! — вместо «главного» ответил мне всё тот же голос из толпы. — Вы что⁈ В него бы никто не попал! Мы ведь не такие простые, как вам кажется, и умеем бросать ножи в любом состоянии! К тому же, мы ведь его не сильно раскручивали! Угрозы не было!

— Неважно, — сказал я. — Повторяю вопрос: какого хрена тут происходит? Я думал у вас тут клуб джентльменов, а не клуб психопатов и маньяков.

— Фу-у-у-ух, — наконец отдышался Шон. — Маринари, вообще-то ты теперь виноват…

— Я⁈ — даже боюсь браться за описание эмоции, что накатила на меня в тот момент. — ОБЪЯСНЯЙ!!!

— Это Альберто, — сказал Шон, указывая на домового. — И Альберто сильно накосячил.

— Так и есть, — кивнул домовой.

— Дон Базилио поручил ему дело, и он не справился. Дело-то совсем плёвое, причём. Ко внучке дона Базилио скоро должны прийти подружки на чаепитие, и Альберто нужно было заказать пирожные.

— И?

— И он забыл это сделать, — развёл руками Шон. — В итоге три дня болтался в колесе.

— Ничего не понимаю… а в чём проблема-то?

— Как в чём проблема? Дону Базилио нужно было двести тридцать три пирожных! А двести тридцать три пирожных ты нам поставляешь за шесть дней! До чаепития оставалось всего три дня, когда выяснилось, что у Альберто дырявая голова. Математика, Маринари!

— ****, — вырвалось у меня по-русски.

— Поэтому дон решил, что Альберто накосячил и сказал, чтобы он отбывал наказание у нас. И колесо вот это вот подарил.

Информация было трудноусваиваемая. Или даже НЕусваиваемая вовсе. Бред, возведённый в абсолют, и если бы я сам не был участником всех этих событий, ни за что бы не подумал, что такую историю вообще можно придумать. Чаепитие, подружки, пирожные… и всё это вылилось в то, что старика чуть не угробили.

— Отпустите Альберто, — твёрдо сказал я. — Наказание несоразмерно. Если хотите его наказать, пусть полы у вас подметёт. А то я смотрю, уровень чистоты в клубе начал стремительно падать.

— Не-не! — запротестовал Шон. — Никто никуда не падает, мы убираемся! Просто сегодня грязненько, потому что… ну… мероприятие такое.

— Отпустите, — повторил я. — Альберто.

— Маринари, — вздохнул Шон. — Я-то отпущу. Но ты сам-то понимаешь, что идёшь против воли дона Базилио? Ты ведь так сам на себя беду накличешь.

— Мне ещё раз повторить?

Шон посмотрел на меня с ужасом и с восхищением одновременно. Затем перевёл взгляд на Альберто и коротко кивнул. Старый домовой издал радостный вопль, а потом пулей выбежал из клуба. Я же двинулся следом за ним, а в спину мне летели взгляды… кажется, лепреконы смотрели на меня, как на самоубийцу.

Вернувшись в «Марину», я ещё долго муссировал в голове эту ситуацию. Действительно, как любой мафиози, дон Базилио не обрадуется тому, что его решения отменяют без его ведома. Но, с другой стороны, что теперь-то? Я не мог смотреть, как бедного старика мучают за обыкновенную забывчивость. Не по-людски это. Не по-людски, не по-лепреконьи, и не по-домовушному. По-варварски это…

Глава 11

Интерлюдия. Синьор Альвизе Карризи

В одной из самых старинных частей Венеции, в палаццо, принадлежащем семейству Карризи вот уже более пятисот лет, синьор Альвизе Карризи осматривал свой кабинет.

Пахло здесь сейчас затхлостью и пылью — именно такой запах и появляется у помещения, когда за ним перестают ухаживать. Но Альвизе помнил его совсем другим. И запах здесь раньше был другой — в основной дорогой табак и порох. И это бесило Альвизе больше всего.

Это был кабинет человека, одержимого своего профессией. Вдоль стен, в застеклённых шкафах-витринах стояла огромная коллекция гондол в бутылках. От крошечных, буквально с напёрсток, до вполне себе солидных, чуть ли не полметра длиной. На стенах тем временем висели картины, тоже изображающие гондолы: гондолы на закате, гондолы на рассвете, гондолы на канале, и гондолы в море во время шторма.

А центральное место на стене занимал огромный портрет. Коллективный. На нём был изображён сам синьор Карризи двадцатилетней давности. Подтянутый, загорелый, с хитрым прищуром и в шикарном полосатом костюме — отсылке на рабочую форму гондольеров. Он стоял и улыбался, опёршись рукой на новенькую, сверкающую гондолу, пока что не спущенную на воду. А вокруг него, как почётный караул, выстроились гондольеры при полном параде: белые перчатки, полосатые футболки, красные лёгкие шарфики и специальные соломенные шляпы — канотье. Но! Если присмотреться чуть внимательней, помимо прочего можно было заметить у каждого из гондольеров кобуру с самым что ни на есть настоящим, боевым пистолетом.

— Славные были времена, — улыбнулся Карризи, глядя на картину.

Да, синьор Альвизе был мафиози-гондольером. Это дело он принял от своего отца, а тот от своего отца, и так далее. Карризи свято чтили традиции и правили был на венецианских каналах испокон веков. Ну а потом… потом синьор Альвизе серьёзно ошибся.

Дело было на большой сходке мафиозных семей по