национального согласия режим был предан забвению. Каудильо потратил много лишнего времени в течение последних пятнадцати лет, чтобы увековечить франкизм после своей смерти, но это ему не удалось. Коллективно отвергнув его планы, широкие круги испанцев начали сотрудничать в рамках так называемого «пакта забвения» (pacto del olvido). Ради бескровного перехода к демократии жертвы репрессий отказывались от намерения мстить и сводить счеты. К исполнителям приговоров, мучителям, тюремщикам, доносчикам, а также людям из ближайшего окружения Франко, обогатившимся за годы диктатуры, не применяли никаких административных мер. Соответственно с этим многие наиболее умеренные и дальновидные сторонники Франко забыли о своем прошлом, некоторые приняли искреннее участие в установлении демократического согласия. Другие сфабриковали себе автобиографии – «людей с демократическим прошлым» (demoґcratas de toda la vida).

Хотя стремление к реваншу держалось под контролем, это вовсе не означало, что самого Франко оставили в покое. В первые же годы после его смерти начался издательский бум, подпитывавшийся неутоленным интересом нации к слухам и сплетням о жизни человека, прежде окутанной ложью низкопоклонников. К разочарованию нераскаявшихся франкистов, мемуары тех, кто знал Франко, имели отнюдь не наставительный характер. Сестра каудильо Пилар, двоюродный брат Пакон, племянница Пилар Хараис, внук Кристобаль, вдова брата Рамона, свояк Рамон Серрано Суньер, врачи Рамон Сориано, Висенте Хиль, Висенте Посуэло, экс-министры Педро Сайнс Родригес, Мануэль Фрага, Лауреано Лопес Родо, Хосе Мариа де Ареилса, Хосе Утрера Молина и многие другие написали весьма удачные книги. Желая того или нет, они изобразили удивительную личностную посредственность этого «сфинкса без загадки»[3385].

Однако куда неожиданнее этих откровений была та решительность, с какой испанцы выбрали демократию и отвергли планы каудильо о будущем Испании. Это и стало наиболее выразительным ответом на вопрос о месте Франко в истории. Хотя такое отношение не означает, что каудильо ничего не добился, но оно указывает на сектантский, сугубо личный характер его триумфов. Он и его сторонники не видели различия между благом Испании и благом Франко. Каудильо всегда без колебаний отождествлял себя с Испанией и говорил об Испании, оценивая ее со своих односторонних позиций. Десятилетиями он высмеивал дона Хуана за его патриотическое желание быть королем всех испанцев и до своего смертного часа мстительно пытался сохранить разделение испанцев на победителей и побежденных. Испания, как определял ее Франко, то есть страна, выигравшая Гражданскую войну, и послевоенная Испания, державшаяся на репрессивном аппарате, – такая Испания фактически перестала существовать к 1975 году. Широкая социальная и экономическая революция началась с конца 50-х годов, и весь этот период Франко был скорее символическим, чем действующим лидером, и все более отрывался от реальности. Для большинства людей, родившихся после Гражданской войны, не представляло особых трудностей предать забвению франкистскую Испанию.

Каудильо будут помнить прежде всего по тому, как жестоко он вел националистскую войну с 1936-го по 1939 год, и по той решимости, с какой он проводил систематическое уничтожение своих врагов слева, и, кроме того, по тому, как долго он прожил после всех этих событий. Его отличительными чертами были инстинктивная хитрость и неколебимое хладнокровие, с которыми он инициировал соперничество между различными силами внутри режима и легко справлялся с брошенными ему вызовами со стороны этих сил – начиная с Серрано Суньера и кончая доном Хуаном, натурами более цельными и интеллектуально превосходящими его. Франко достиг вершин не потому, что облагодетельствовал нацию, а благодаря умению манипулировать властью и преследовать собственную выгоду. Сальвадор Мадариага писал: «Высший интерес Франко – сам Франко. Высший интерес де Голля – Франция»[3386].

Испанские правящие классы в 1936 году отказались от власти в пользу Франко и других генералов так же, как их итальянские собратья поступили по отношению к Муссолини и фашистам в 1922 году, а германские правящие классы – по отношению к Гитлеру и нацистам в 1933 году. Все они испытывали убеждение, что вернут себе власть, как только будет подавлено недовольство рабочего класса, бросившего вызов существующей системе. Франко, с его пиететом к буржуазии, аристократии и короне, казался надежным выбором. Верили в то, что он восстановит монархию при первой же возможности. Однако в течение тридцати девяти лет после прихода к временной власти на период войны он препятствовал осуществлению прав законного наследника и сумел удержаться у власти. Это свидетельствует о его выдающемся политическом мастерстве.

То же мастерство он проявил по отношению к членам своей политической коалиции. Против врагов он безжалостно применял государственный террор, и эхо его отзывалось в течение последующих десятилетий, когда масштабы террора значительно сократились. Это было своего рода политической инвестицией, банком террора (bankable terror), который ускорил процесс деполитизации Испании, поверг массы испанцев в политическую апатию. Франко руководил этим процессом как бы на расстоянии. Рассказывают, что однажды генерал Алонсо Вега, друг каудильо, спросил его о судьбе старого товарища по войне в Марокко, Франко ответил: «Его расстреляли националисты» (Le fusilaron los nacionales) – как если бы сам не имел к этому никакого отношения[3387]. Тем не менее в своих речах он не делал тайны из того, что убежден в необходимости кровавых жертвоприношений. Поскольку же Франко был высшей властью в системе военной юстиции, он, несомненно, знал о казнях и даже утверждал смертные приговоры.

Франко считал, что вершит суд Соломона, – так же как во многих случаях отрицал, что является диктатором. В марте 1947 года он сказал Эдварду Ноблафу (Knoblaugh) из «Интернэшнл ньюс сервис», что в Испании нет никакой диктатуры: «Я не волен, как полагают за границей, делать, что мне хочется». А в июне 1958 года каудильо уверял французского журналиста: «Писать обо мне как о диктаторе просто наивно»[3388]. Считая себя спасителем Испании, любимым всеми, кроме злобных агентов оккультных сил, Франко, вероятно, вполне искренне был о себе самого высокого мнения. Он верил в то, что однопартийное государство, цензура, лагеря и аппарат террора отчасти возмещаются его снисходительностью к министрам. Он и в самом деле позволял им свободно разглагольствовать на заседаниях кабинета, хотя на самом деле это означало лишь то, что Франко был никудышным председателем. Он предоставлял своим подчиненным значительную свободу действий, что позволяло ему выглядеть менее деспотичным, а вместе с тем было и эффективным средством абсолютного контроля. Те, кто оказывались замешанными в коррупции или репрессиях, попадали в еще большую зависимость от него.

Франко не считал себя диктатором, и это характерно для его некритического отношения к себе. Маски, за которыми он скрывал свое истинное лицо – храбрый герой африканских пустынь, Сид XX века в период Гражданской войны, будущий глава империи