смотрела на счётчик дистанции. Счётчик замедлялся вместе с кораблём. До «Новороссийска» оставались считанные километры: по меркам космоса это даже не расстояние, а вытянутая рука.

Линкор прошёл ещё немного и встал. Вытянутая рука повисла в пустоте.

В рубке стало слышно, как дышат люди. Говорить было не о чем: каждый видел на экранах одно и то же — тройную сцепку тросов, чужую броню по обоим бортам и за кормой и крейсер Суровцева впереди, недосягаемый, как другой берег.

— Ход ноль, — подытожил капитан Мельниченко так, как объявляют диагноз, и, помолчав, добавил: — Разрешите готовить противоабордажные партии.

— Готовьте, — кивнула Зимина. — И соедините меня с «Новороссийском». Мне есть что сказать его командиру.

Пока связисты пробивались сквозь помехи, контр-адмирал заставила себя разжать пальцы на подлокотниках и выпрямить спину. Разговор предстоял из тех, в которых проигравшему остаётся сохранить только осанку. Терять ещё и её она не собиралась.

Канал развернулся мгновенно: её вызова ждали.

— Вы бесчестный человек, Валериан Николаевич, — сказала Зимина вместо приветствия. — Вы же согласились на таран.

— Я согласился выйти вам навстречу, и вышел, — Суровцев расположился в кресле свободно, как в театральной ложе. — Остальное вы додумали сами. Красиво додумали, отдаю должное.

— Это была дуэль!

— Это война. Дуэль предложили вы, а благоразумный человек в таких случаях не отказывается — он соглашается и делает по-своему. Благоразумие и хладнокровие, госпожа контр-адмирал, — два качества, без которых нет космофлотоводца. Вы ими пока не обладаете. Впрочем, слово «пока» я забираю обратно. Уже не будете.

Он выдержал паузу, давая ей возможность ответить. Возможностью никто не воспользовался.

— Считаете меня жестоким — посмотрите на свою карту, она вам льстить не станет. Ваша эскадра догорает и без флагмана. Ваши крепости остались без эскадры, и с их гарнизонами я разберусь сразу, как только закончу с вами и вашими кораблями. Весь этот разгром уместился в неполных полчаса, а причина у него одна: командующая обороной сектора приняла личное приглашение на драку. Горячность стоила вам эскадры, Настасья Николаевна. Неопытность добрала остальное.

Зимина слушала и не перебивала, и выдержка была здесь ни при чём. Возражения не существовало. Каждое его слово ложилось на тактическую карту и совпадало с ней до последней отметки. Офицеры на постах работали с преувеличенным усердием людей, которые очень стараются ничего не слышать. Разгром, дожиравший сейчас её корабли, был её разгромом — её решением, её приказом и подписью. С такими вещами не спорят. Их выслушивают стоя.

Она поймала себя на том, что прикидывает, кому передать командование, если до её мостика доберётся абордажная партия противника, и что список выходит короткий. Мысль была деловая, спокойная и оттого особенно страшная.

Суровцев видел на экране её осунувшееся лицо с резко проступившими скулами. Добивать лежачих он считал дурным тоном, но Зимина ещё держалась, и это всё упрощало.

— И ведь я понимаю, что вами двигало, — продолжил он почти ласково. — Ненависть ко мне и жажда реванша. Я польщён: немногие признаются мне в столь сильных чувствах. Но вы дали им волю посреди сражения. Ради удовольствия вбить форштевень в мой крейсер вы вывели на открытое пространство корабль, на борту которого находится мальчик. Тот самый мальчик, ради которого всё это затевалось.

— Император на планете, — отмахнулась Настасья Зимина. — В своей резиденции.

Ложь вышла ровной, почти убедительной, и у неё было на что опереться: Ивана действительно не было в рубке ни при одном из её разговоров с Суровцевым. Алексы увели его в защищённые отсеки задолго до первых попаданий, и с тех пор экран внутренней связи показывал ей только пустой коридор жилой палубы.

Суровцев рассмеялся. Смех был искренний и оттого особенно скверный.

— Настасья Николаевна, перед сражением вы дважды вызывали меня открытым каналом. Помните? Я не отвечал: невежливо, признаю, занят был. Но канал между вызовами вы не закрывали. Всё, что говорилось на вашем мостике в этих промежутках, уходило в эфир, а у моих связистов хороший слух. Я слышал доклады ваших офицеров. Я слышал, как вы разговаривали с Иваном. Славный мальчик. Вежливее вас.

Холод прошёл по спине раньше, чем Настасья успела вспомнить, что именно звучало тогда на мостике. Вспоминать было незачем: по лицу на экране она видела, что он не блефует. Она допустила за этот день много ошибок, и вот эта, оказалась дороже всех. Не тросы, не крейсера по бортам, не выбитые поля. Открытый канал, оставленный включённым в те минуты, когда она ещё верила, что с этим человеком можно разговаривать.

Смех оборвался. Лицо вице-адмирала отяжелело, из него разом ушло всё, чем он развлекался в эфире, и осталась только воля — серая и негнущаяся, как броневая плита.

— Отдайте мне мальчишку!

Глава 16

Зимина рассмеялась.

Это не был нервный смех человека, которого загнали в угол, и не дежурный смешок для поддержания лица. Она смеялась искренне, звонко и обидно — так смеются над старым анекдотом, который рассказчик считает своим и новым. На мостике «Новороссийска» кто-то из офицеров невольно обернулся к экрану: за весь сегодняшний бой этот звук был здесь самым неожиданным.

Суровцев переждал смех с лицом человека, у которого много времени и ещё больше терпения. Перебивать он не стал: возражать смеху бессмысленно, зато смех, которому дали дозвучать, оставляет после себя паузу, а в паузе его предложения всегда звучали особенно весомо.

— Выдать вам мальчика, — проговорила она, отсмеявшись. — Валериан Николаевич, за кого вы меня держите?

— За умного противника. И пока надеюсь не разочароваться.

— Умному противнику таких предложений не делают. Их делают лавочникам.

— Лавочники, к вашему сведению, живут дольше героев, — Суровцев подался ближе к экрану. — Но извольте, поговорим по существу.

Он перебросил на её мостик тактическую картинку — ту самую, что висела перед ним. Жест был излишним: у Зиминой картинка была своя и ничем не лучше. Там, где строем стояла её эскадра, дотлевали отдельные очаги сопротивления. Корабли под его флагом работали деловито, по двое и по трое на одного: тех, кто прекратил огонь, вязали тросами, тех, кто не прекратил, добивали. Число решало всё, и число было его.

— Любуетесь? — спросила Зимина.

— Работаю, — поправил Суровцев. — Любоваться буду позже. Когда подпишу рапорт.

— Смотрите внимательно, госпожа контр-адмирал. Эскадры у вас больше нет. Есть отдельные экипажи, которые ещё умирают за вашу гордость. Предложение короткое. Я останавливаю избиение — всё и сразу: прекращение огня по остаткам эскадры, гарнизоны фортов остаются нетронутыми. Взамен Иван Константинович, живой и невредимый, переходит на борт «Новороссийска». Один мальчик против всех ваших людей разом. Торг, о котором любой