плана, который он ей любезно предоставил. Обвести вокруг пальца человека, считающего себя хитрее всех в секторе, удовольствие штучное, на дороге не валяется. Валериан Николаевич позволил себе смаковать его ровно три вдоха и вернулся к работе.

Было в этом удовольствии и ещё одно донышко, самое сладкое. В самом начале, когда его сто четыре вымпела ещё висели в двухстах сорока тысячах и старательно изображали нерешительность, Зимина отправила на «Новороссийск» персональный запрос. Открытым каналом, без шифрования — чтобы слышала вся её эскадра и добрая половина его собственной. Жанр этого послания он определил с первого такта: не поговорить, а отхлестать по щекам — при всех, вежливо, с занесением в историю. Подтверждение приёма ушло автоматически; отвечать он запретил. Пусть объясняет его молчание своему штабу как угодно: испугался, растерялся, не нашёлся. Он не сомневался, что на том мостике очень хотели, чтобы сотни чужих экипажей послушали, как их командующего ставят на место. Отвечать на такое — играть на чужой сцене и по чужому либретто. Он предпочёл приберечь реплику до момента, когда сцена сменит владельца.

Заминка стоила обороне дороже любого залпа. Вычислитель карты «Новороссийска» отсчитывал сближение со второй «линией»: тридцать секунд полёта, меньше, чем длится доклад о готовности. Тридцать секунд — пустяк, если сидеть в кресле. Тридцать секунд под стволами полутора сотен крепостей — отдельная, очень длинная жизнь, и прожить её удалось не всем. Лёгкий крейсер на правом крыле поймал бортом три попадания подряд: без поля плазма вскрывала обшивку, как жесть консервной банки, и отметка корабля сперва замерцала, потом побледнела, потом осталась на карте памяткой о том, что здесь только что летели люди. Следом погас эсминец в центре ордера. Форты опомнились — хорошие у неё расчёты, признал Суровцев без всякой иронии, — и каждая крепость, успевшая довернуть стволы, выдирала из его рассыпного строя по кораблю.

— Потери — семь вымпелов, — доложил офицер наведения и тут же поправился: — Восемь.

— Не считайте вслух, капитан, — перебил его Суровцев, не повернув головы. — Сочтём после боя. И сочтёмся.

Офицер наведения сглотнул и вернулся к пульту. Понимать эту фразу можно было двояко, и оба смысла Валериан Николаевич вложил в неё совершенно сознательно.

К исходу тридцатой секунды счёт остановился на десяти. Изрешечённые стационарными орудиями корпуса отставали от строя и гасли, и вечером — если у сегодняшнего дня будет вечер — Валериан Николаевич подпишет по ним похоронные списки ровным, не дрогнувшим почерком: рука командующего дрожит после победы, до неё дрожать некогда. Основная масса дошла. Без энергополей, с ободранными бортами, на злости и выучке — но дошла, и форты второй «линии» выросли в обзорных экранах из отметок в сооружения, в клёпаные горы нимидийской брони с оскаленными орудийными портами.

Вот теперь пришло время жеста, который Зимина ждала от него сорок минут тому назад.

— Всем кораблям, — произнёс Суровцев, и голос его сделался почти ласковым. — Ракетные палубы… Полный залп.

Сотня кораблей опустошила погреба одновременно. Гиперракеты сошли с направляющих густо, как пчёлы из перевёрнутого улья, и роились они недолго: с такой дистанции перехватывать их было нечем и некогда. Били по фортам. Били по кораблям контр-адмирала Зиминой, стоявшим в промежутках между фортами аккуратной цепочкой — как раз там, где им полагалось стоять по хорошему плану хорошей ученицы. Взрыв гиперракеты не брал нимидийскую броню — для этого требовалось положить несколько ракет в одну точку, а такие подарки судьба выдаёт редко и не в кредит. Броню он и не трогал. Зато он слизывал с брони трансляторы защитных полей — усики, антенны, излучатели, всю ту нежную поросль, которой корабль и крепость держат вокруг себя невидимый купол.

Пару минут спустя карта доложила итог: большая часть фортов второй «линии» и корабли контр-адмирала Зиминой стояли такими же голыми, как и его собственные вымпелы. Суровцев коротко, по-хозяйски кивнул карте. Он уравнял условия задачи — с той лишь разницей, что его сотня умела летать, а полторы сотни крепостей умели только стоять.

«Новороссийск» вошёл в промежуток между двумя крепостями одним из первых. Командующему полагается место во втором эшелоне, но Валериан Николаевич держался на этот счёт собственного устава: эскадру, которую ведёшь на таран, нельзя подгонять сзади. Створ оказался теснее, чем рисовала карта: слева наплывала стена брони с оспинами от ракетных разрывов, справа проворачивалась орудийная башня, силясь дотянуться до целей, уже нырнувших в её мёртвую зону. Канониры крепости опоздали на полтора корпуса. По меркам сегодняшнего дня — на целую эпоху.

— Палубным орудиям — огонь по готовности, — распорядился Суровцев. — Целей не выбирать. Здесь чужих целей нет.

Сотня кораблей втекала в промежутки следом за флагманом, и одно большое сражение распалось на десятки маленьких, тесных и очень злых. Плазма в упор не оставляла времени на раздумья: голые борта отвечали голым бортам, и выигрывал тот, у кого стволов больше. Стволов больше было у вице-адмирала Суровцева.

Затем началась работа, которой не учат в академии: она несложна, но ни один преподаватель не согласится диктовать её под запись. Корабли таранили. Разогнавшись на короткой дистанции, они били корпусами в сопла силовых установок фортов — с «тыла», где у крепости нет ни четырёх метров брони, ни орудий, ни достоинства. Смятое сопло не выглядит эффектно, зато крепость с мёртвой силовой установкой перестаёт доворачивать башни и из участника сражения превращается в его памятник. Кому не хватало сопел, доставались сами башни: удар выламывал погон, и стволы застывали в том положении, в каком их застала чужая наглость. А если на пути подворачивался вымпел эскадры Зиминой — били и по нему, без церемоний: двадцать с небольшим кораблей против почти сотни, по четыре охотника на каждого, и в этой облаве загонщикам не требовалось даже перекликаться. Прежняя арифметика «четыре к одному» никуда не девалась.

Пространство между фортами, ещё час назад расчерченное аккуратными секторами обстрела, превратилось в свалку — тесную, медлительную на вид и стремительную по сути. Обзорные экраны выхватывали куски картины: борт крепости, ползущий мимо на расстоянии выстрела в упор; вспышку на месте чьей-то орудийной палубы; линкор с ободранным носом, выбирающий себе следующую цель с неторопливостью человека, читающего меню в знакомом ресторане. Суровцев смотрел на это без восторга и без содрогания — как мастеровой смотрит на работу, которая наконец пошла правильно.

Валериан Николаевич следил за этим с мостика, заложив руки за спину, и ловил себя на ощущении, которое за долгую службу навещало его считанные разы: сражение больше не нуждалось в командующем. Механизм, который он собирал и прятал от чужих глаз