Зимина посмотрела. Сначала — из вежливости, которую положено оказывать монархам. Потом — по-настоящему.

Походный ордер противника ломался. Ровные кильватерные колонны, которыми она четверть часа назад любовалась, расплетались с холодной аккуратностью хорошо отрепетированного манёвра: корабли перетекали с места на место, интервалы сжимались, эшелоны наслаивались друг на друга, и вычислитель «Елизаветы Первой», спохватившись, уже дорисовывал поверх этого движения прогноз будущего построения — тонкими линиями, от которых у неё медленно холодело в затылке. Сотня вымпелов собиралась не в оборонительный порядок и не в отходную колонну. Она выстраивалась в три атакующих конуса, и острия всех трёх смотрели на её «линию».

На мостике этого ещё никто не произнёс вслух. Вычислителю интонации не положены, докладам — эмоции, командующей — растерянность; из всех троих условие пока соблюдал только вычислитель. За спиной Зимина услышала, как старший артиллерийский офицер вполголоса потребовал повторный расчёт, и впервые за вахту в голосе диктора обнаружилась заинтересованность.

— Итак, господин Суровцев не испугался, — сказал восьмилетний государь всероссийский, не опуская пальца. — Он занят делом.

Молчание Суровцева обрело перевод.

Глава 10

Радость пришла раньше, чем Зимина успела её отцензурировать.

Неприличная, неуместная, ничем не оправданная радость человека, которому только что доказали, что он ошибался, — и который в ответ хочет сказать спасибо. Суровцев шёл в атаку. Суровцев не собирался стоять и стареть. Спор о том, можно ли прорвать её построение, переносился из области штабной переписки в область баллистики, и вести его предстояло уже не аналитикам, а ей самой — из четырёхсот стволов главного калибра.

— Госпожа контр-адмирал улыбается, — заметил император, не отрываясь от карты.

— Госпожа контр-адмирал работает, государь. У этой работы сегодня хорошее настроение.

Дальше всё пошло по процедуре, которая любит, когда её не торопят. По первой «линии» прошла команда полной боевой готовности, и крепости подтверждали её одна за другой, сектор за сектором. Вторая «линия» доложила о развороте дежурных секторов на угрожаемое направление. «Елизавета Первая» подобралась — незаметно для глаза и очевидно для любого, кто прожил на боевых кораблях достаточно, чтобы чувствовать смену корабельного настроения кожей.

Причин у хорошего настроения было две, и Настасья Зимина честно отличала их друг от друга. Первая называлась «я выиграю это сражение» и была служебной. Вторая называлась «это будет моё сражение» и служебной не была никак.

За свою карьеру Настасья Николаевна стояла рядом со многими командующими на многих мостиках — именно что рядом: на шаг позади и на полтона тише. Когда возле императора находятся люди, чьи фамилии в академии произносят с придыханием, контр-адмиралу положено подавать реплики, готовить расчёты и вовремя соглашаться. Роль вторых номеров она выучила давно и играла безупречно, что нисколько не мешало ей эту роль ненавидеть.

Сегодня первых номеров не было. Судьба расчистила ей сцену с основательностью, которую хотелось считать комплиментом. Вице-адмирал Хромцова — Агриппина Ивановна, женщина, при появлении которой любой командующий на любом мостике автоматически переходил в разряд присутствующих, — увела свои флагманы куда-то за край карты вместе с сестрой императора — задание было до того секретным, что о нём не полагалось даже гадать. Адмирал Пегов оставил почти все свои корабли в «Новой Москве» и командовал теперь главным образом воспоминаниями о них. Гревс пребывал в том же положении: адмирал без дивизии, что по флотским меркам примерно то же, что дирижёр без оркестра: руками махать можно, музыки не будет.

Оставался Васильков.

С Александром Ивановичем было сложнее, потому что с Васильковым всегда было сложнее. Талант космофлотоводца Настасья Николаевна за ним признавала — про себя, молча и по возможности нерегулярно. Сердилась она на другое. Из всех, кто слушал её план предстоящего сражения, только он позволил себе в этом плане усомниться. Вслух. При имперские. С вопросами. Все кивали — он спрашивал. И теперь, вместо того чтобы кивать вместе со всеми, сидел на орбите с обратной стороны планеты, с полусотней ворованных у неё крепостей, и караулил мифическое нападение с «тыла», существовавшее, по всей видимости, в единственном экземпляре — в его богатом воображении.

Ну и пусть сидит. Зимина позволила себе ровно столько злорадства, сколько уместно в присутствии императора, то есть беззвучное. Пусть смотрит на свою тактическую карту. Оттуда будет прекрасно видно, как она разбирает эскадру Суровцева на кирпичики. Кирпичики Настасья Николаевна мысленно уже пронумеровала. В академии сражения разбирают по фамилиям командующих: сражение такого-то, манёвр такого-то. Сегодняшнее будут разбирать по фамилии «Зимина», и мысль эта сидела в ней ровно и удобно, как хорошо подогнанный китель.

Злорадство — блюдо, которое остывает быстрее, чем его успеваешь распробовать.

Дозлорадствовав, Зимина обнаружила под ним факт, который никуда не делся и деваться не собирался: крепости, из которых она сегодня построит свою победу, привёл сюда именно Васильков. Все до единой. Собрал, выпросил, украл, отбуксировал — глаголы можно было выбирать по вкусу, итог не менялся. Соотношением четыре к одному, которыми она любовалась на карте, не свалились с неба — их притащили на магнитных тросах через половину сектора, и у этой работы были имя, фамилия и невыносимая манера задавать вопросы. Человек обеспечил ей соотношение сил, о котором командующие пишут мемуары, а в благодарность получил слежку за туманностью и её испорченное настроение.

Стало жаль. Не по-командирски, с занесением в рапорт, а по-человечески. Сердиться расхотелось совсем: сердитость на Василькова была продуктом со сроком годности, и срок этот с каждым разом делался короче. А следом, безо всякого перехода, Настасья Николаевна поймала себя на том, что думает о нём дольше, чем требует военная необходимость, и совершенно не о том, о чём она требует. Снова.

Она закрыла эту тему, как закрывают иллюминатор: одним движением и на все задрайки. Не время для глупостей. Глупости подождут в очереди — сразу за горошиной.

Тем более что противник уже закончил перестроение. Три «конуса» на карте налились плотностью и перестали быть прогнозом вычислителя: теперь это были тела — тяжёлые, компактные, с аккуратно подобранными основаниями и очень понятными намерениями. Император рассматривал их с исследовательским интересом человека, которому показывают устройство мира с той стороны, с которой его обычно не показывают. Вопросов он пока не задавал — копил.

— Что ж, тем лучше, — сказала Зимина, обращаясь к Ивану Константиновичу так, как докладывают равному, без скидок на возраст. — Три малых «конуса» вместо одного общего. С одной стороны, у противника больше вариантов для манёвра: три острия можно втыкать в три разных места. С другой — чем меньше «конус», тем слабее его сводное защитное поле. Мы быстрее его истончим