и продержался дольше первых секунд. Люди туда за зрелищем ходят. Скучно работаешь — второй раз не позовут.

— Правила?

— Не калечить. — Он подумал. — Остальное как выйдет.

Формулировка мне даже понравилась своей честностью. «Не калечить» по моим временам звучало почти как кодекс чести.

— И что от меня требуется прямо сейчас?

— Прямо сейчас — дождаться субботы, — отозвался он.

— Что будет в субботу?

— Городской турнир. Три площадки в спорткомплексе, нижняя категория твоя. Тренер выставляет от клуба четверых, я тоже в списке. Сходишь, поработаешь под судью.

— А зачем тебе, чтобы я поработал под судью?

Он впервые повернулся ко мне полностью. Теперь я разглядел его глаза, тёмные и прямые. Смотрят в упор, понравиться не пытаются.

— Затем, что в подвале судьи нет. Хочу посмотреть, как ты работаешь, пока он есть.

Резонно. Я бы на его месте сделал так же… И вот тут он должен был спросить главное. Любой бы спросил: где учился и почему у семнадцатилетнего дрища руки старше его самого? У меня и ответ был заготовлен, гладкий, я его на кураторе уже проверил. Но он молчал, поправлял лямку сумки и явно считал мою биографию не своим делом.

— Почему я вообще? — не выдержал я.

— Куртка с рынка. Телефон в трещине. В столовой берёшь две каши. — Он загибал пальцы и перечислял без всякого упрёка, ровно так, как зачитывают показания приборов. — Тебе нужны деньги. А мне нужен человек, за которого не будет стыдно. Совпало.

— Ты всегда так… прямо?

— Экономлю время.

Он подтянул ремень сумки и поинтересовался, будто о погоде:

— Ты ведь из семнадцатого? По квоте?

— По ней.

— И я. Второй курс. — Номер детдома он произнёс так, как называют часть, в которой отслужили, и дальше объяснять не потребовалось. Детдом, два места на выпуск и весь набор взглядов, который к этому прилагается.

— Костян. В клубе так зовут.

— Сава.

Когда он протянул руку, я пожал её, сухую и жёсткую, а на тыльной стороне кисти разглядел старый шрам, узкий, полумесяцем. Так рвётся кожа, натянутая на кость, когда по ней бьют чем-то с углом. Целителю во мне стало тесно: две минуты работы, и пястные стали бы как новые, а рука перестала бы ныть на погоду… Молчи, Сава. У него эти костяшки вместо паспорта.

Он поднялся, закинул сумку на плечо.

— Суббота, десять. Приходи пораньше, там взвешивание и бумаги.

До общаги через двор идти было ровно четыре минуты, и я растянул их как мог, потому что думалось на ходу лучше. Я шёл и пересчитывал: суббота, нижняя категория, потом подвал. Первый, практически, честный заработок в этом мире оформлялся у меня в голове как боевая задача, что мне, признаться, нравилось.

Пятница получилась деловая. С утра пары, в обед столовая, вечером то самое занятие один на один, которое тренер назначил накануне. И вот про обед надо рассказать отдельно, потому что он тянет на маленький протокол.

— Мне две каши, пожалуйста. Гречневой. И котлеты… три. И молоко.

Тётка на раздаче замерла с половником.

— Мальчик, ты один или на компанию?

— Пока один.

— И творог возьми, — вздохнула она, накладывая вторую тарелку с таким лицом, будто отдавала последнее. — Сыно-ок, ты кушай, но ты хоть жуй…

Творог я сгрёб и без её напоминания, две пачки, потому что кальций мне после турнира понадобится в количествах, о которых столовая даже не подозревает. Поднос вышел… внушительный, так что нёс я его к дальнему столу медленно, обеими руками. Парень за третьим столом проводил меня взглядом, забыв донести вилку до рта.

— У тебя глисты? — Полина плюхнулась напротив вместе со своим подносом, на котором сиротливо лежало печенье. Хвостик у неё съехал набок, из-под него выбивались рыжие пряди, а глаза уже жили отдельной, крайне заинтересованной жизнью.

— Метаболизм быстрый. Мощный.

— Это НЕ метаболизм! — Она ткнула пальцем в тройную котлету. — Это ОБЖОРСТВО, Сав! Метаболизм это когда ты худой! А когда ТРИ котлеты и ЛИТР молока — это… это стихийное бедствие!

— Я худой.

— Ты был худой десять минут назад! — Она уже щёлкала камерой телефона, разворачивая поднос под лучший ракурс. — Так, стой, не двигай тарелку. Народ должен это видеть.

Пока она пристраивалась, я глянул на неё внимательнее и остался недоволен. Недосып третьи сутки, сахар пляшет, а в желудке с утра только кофе и вот это самое печенье. Барышня себя загоняет всерьёз, а до сессии ещё жить и жить…

Я молча подвинул к ней вторую тарелку каши.

— Ешь.

— Я не хочу!

— Ешь. У меня их две.

Она возмущённо фыркнула, цапнула ложку и умяла половину, не переставая говорить про посвящение первокурсников, которое она ведёт, и про сценарий, переписанный трижды, потому что второй ведущий сбежал и отдуваться теперь ей одной. Заодно с тарелкой уехала и одна котлета из трёх. Ладно. Кальций я всё равно вытяну из творога.

— Так, а ты в субботу что делаешь?

— Дерусь.

Ложка застыла на полпути.

— ЧЕГО-О⁈

— Турнир. Городской, от клуба.

— И ты молчал⁈ — Она чуть не подавилась. — Я не могу в субботу, у меня посвящение, я его ВЕДУ! Сав, ты обязан снять видео! Обязан! Хоть кусочек! Иначе я… я не зна-аю, что я сделаю, но тебе не понравится!

— Договорились.

Вечером в клубе было пусто и оттого гулко. За дыхание он взялся, как и обещал, и полтора часа занимался исключительно им, без спаррингов и зрителей, зато с секундомером. Сначала уложил меня на маты с блином на животе и велел гнать воздух низом, животом, а не верхушками лёгких, как я, оказывается, дышал всю жизнь. Потом заставил работать связки под счёт: три шага на вдох, три на выдох, и не сбиваться, даже когда рука тяжелеет. Потом отобрал у меня выдох совсем, разрешив дышать только носом, отчего к середине занятия перед глазами поплыли цветные пятна. Двести лет я латал чужие лёгкие и ни разу не задумался, что своими можно ещё и управлять. Бритая голова его блестела под лампами, а шрам поперёк скулы при каждом окрике собирался в складку. Ходил он вокруг меня и сообщал приятные вещи.

— Заявка подана. Суббота, десять, нижняя категория, до шестидесяти пяти. Возражения?

— Ни одного.

— Тогда слушай. В нижней тебя могут