Проиграл… По очкам, в полном спарринге, при всём честном народе.

И зал зааплодировал.

Хлопали по-настоящему, с гиканьем, у стойки молотили клинком по железу. Здоровяк сгрёб мою ладонь своей лапищей и тряс её с восторгом, искренним до неприличия. Сам, похоже, едва унёс ноги и вполне это оценил. Мокрый, битый, я торчал посреди этого торжества и пытался уложить в голове тот простой факт, что мне хлопали за ПРОИГРЫШ! В моём мире за проигранный поединок полагались выволочка, наряд вне очереди и косые взгляды до самой весны, а здесь — овация. Новый мир, новые порядки… Так, спокойно, кажется, начинаю понимать: счёт им безразличен, они отмечают разницу между «сорок секунд, и парень сдох на месте» и вот этим. Проигрывать, выходит, тоже искусство, и сегодня я в нём потянул… ну, скажем, на крепкого подмастерья.

— Минута двадцать. — Бритый со шрамом вырос передо мной, глядя в секундомер. Потом поднял глаза. — В прошлый раз было сорок секунд. Техника у тебя лучше всех в зале. А тело хуже некуда. Знаешь, что это значит?

— Что тело догонит?

— Что догонять его надо правильно. — Он помолчал, отмеряя слова по одному, будто отсчитывал сдачу. — Завтра в пять. Возьмёмся за дыхание.

Сквозь гудящие рёбра и непослушные руки во мне поднялось горячее, азартное. Вот, значит, к чему он вёл всю неделю, пока молча гонял меня железом: ждал, когда я упрусь в потолок сам и приду за воздухом. В чужом мире, в теле дрища, а у меня уже есть наставник и видна следующая ступенька!

— Приду, — сказал я.

Он кивнул, обозначая, что разговор окончен, и ушёл к стойкам. Я побрёл к скамье, на ходу прикидывая ночную смету: рёбра, предплечья, дыхалка… дыхательные мышцы, кстати, отдельная статья, надо будет почитать, что у них там по анатомии, наверняка и на диафрагму найдётся своя глава с чертежами.

— Слышь.

Я поднял голову. У скамьи маячил парень из местных, я примечал его на прошлых тренировках у мешков. Жилистый, стриженый на висках до кожи, руки держит опущенными, и костяшки на них разбиты давно и намертво, такие ровно уже не заживают. По той же, надо думать, части его биографии проходил и нос, сломанный когда-то давно и сросшийся как придётся. А вот цепкий, оценивающий прищур этого парня я узнал раньше, чем сообразил откуда. Так меня мерили детдомовские из памяти тела. Сначала прикинуть, чего ты стоишь и сколько за тебя дадут, и только потом здороваться.

— Есть разговор, — обронил он вполголоса, покосившись на зал. — После. Дождись меня у выхода.

И убрался к мешкам раньше, чем я успел ответить.

Так я и сидел на скамье, дышал и смотрел ему вслед. Позади уже снова звенели клинки, в углу тяжело работали по мешку, тренировка катилась дальше, до побитого новичка никому дела не было. «Дождись у выхода» и в моём мире ничего бесплатного не сулило.

Глава 10

Бок, куда пришёлся тот третий удар, ныл ровно и настойчиво, так что садиться пришлось с перекосом, на здоровую половину. Я вышел из клуба, опустился на бетонную ступеньку под фонарём и приготовился ждать человека, который сам велел себя дождаться. Ремесло приучило ждать, у лазаретной двери я и до рассвета выстаивал, никого не торопя. Изнутри ещё доносился низкий гул ламп и мерные удары по мешку, кто-то из старших добивал последнюю серию. Свои тянулись на улицу по одному, поднимали воротники, здоровались со мной кивком и растворялись в темноте за оградой, куда свет от двери не доставал. Да он и у двери держался кое-как. Фонарь подрагивал, раз в полминуты гас совсем, будто ему тоже пора было домой.

Что ему от меня понадобилось, я так и не сообразил. Взять с меня нечего, ни денег, ни связей. Разве что весь вечер он не сводил глаз с моих кистей. Смету на ночь я к этому времени уже прикинул. В резерве плескалось процентов восемнадцать, тратить которые на рёбра я не собирался, синяк и сам сойдёт, как у всех приличных людей. Лучше поспать: ночной сон нынче роскошь неслыханная, но иногда я себе позволяю.

Дверь хлопнула, я обернулся; он вышел последним, с сумкой через плечо, встал чуть сбоку от крыльца, привалился к стене так, чтобы улица просматривалась в обе стороны. Манера знакомая. Его хотя бы однажды прихватили в неудобном месте, и с тех пор он выбирает, куда прислониться.

Пока он молчал, я по привычке читал его кисти. Костяшки сбиты в хлам, и не вчера. Кожа на суставах толстая, вся в старых рубцах, а под ней пястные, по которым проехались столько раз, что трещины затянулись кое-как, наспех, одна поверх другой. Дальше, по рёбрам, набралось синяков трёх возрастов сразу: свежий, недельный и совсем древний, уже пожелтевший. Печень чистая, значит, не пьёт, а вот лёгкие уже тронуты табаком, по-молодому, без последствий, но тронуты. Зато бьют его часто и будто по расписанию. На улице так не получают, там прилетает вразнобой и редко.

— Красиво работаешь, — обронил он наконец. — Технично.

— Спасибо. Семь — пять в пользу шкафа с предплечьями. Очень технично получилось.

— Счёт мне без разницы. — Он повёл плечом, будто стряхивая мою скромность как чужую руку. — Я на кисти смотрел. Есть места, где за технику платят. Интересно?

Вот тут стоило подумать хотя бы для приличия. Упёршись взглядом в носки кроссовок, тех самых, с барахолки, я спросил:

— Насколько легально?

— Настолько, что не обычно это не спрашивают.

Хорошо сказано. И честно, что в моём положении куда важнее… Я сидел, ковырял пальцем шов на джинсах и считал, благо считать было недолго. Банка мёда у пасечника четыреста рублей, хватает её ровно на четыре ночи; еда вообще статья отдельная и растущая, потому что тело, которое я по ночам заставляю строить себя заново, жрёт за троих взрослых мужиков. Подъёмные академии тают, а стипендия придёт к концу месяца и уйдёт за неделю. А без мёда мои ночные смены превращаются в благие намерения, потому что мана из воздуха тут не берётся, я проверял.

— Расскажи детальнее, — попросил я.

Он оторвался от стены, сел на ступеньку рядом, пристроил сумку между ног.

— Подвал. Ставки. Платят за сам бой, победа только добавляет.

— Это как?

— Победил — получил больше. Но получают все, кто вышел