участке — сутки. Если подвезут боеприпасы и дадут сапёров, к утру немцы получат не один дом, а связанную оборону из нескольких зданий.

Ерёменко посмотрел на Захарова.

— Сапёрные команды сможете дать?

Начальник инженерной службы открыл планшет.

— Семь сегодня к полуночи. Ещё три утром. Придётся снять людей с пары танкоопасных участков и частично с переправ.

— Снимайте, но переправы не оголять.

Ерёменко снова обратился к Чуйкову:

— Контратаку ради возврата фабрики не проводить. Закрепляйтесь в кварталах. Артиллерийские заявки дать по подходам и местам сосредоточения, а не по самим корпусам.

— Понял, Андрей Иванович.

К разговору подключился начальник штаба 62-й армии Николай Иванович Крылов.

— Нам нужны инженерные заряды, инструмент и кабель. В старой застройке можно провести роты через подвалы и дворы, почти не выходя на улицу. Если сделаем проходы ночью, немцам придётся искать каждый новый огневой рубеж.

— Заявку передавайте немедленно, — ответил Ерёменко. — Что с левым флангом?

— С Шумиловым согласовываем. В полевых условиях ровной линии не получится, но разрывов между армиями не оставим.

После разговора с Чуйковым соединились со штабом 64-й армии.

Шумилов подтвердил, что немцы на южном участке тоже действуют осторожнее. Броню без пехоты вперёд не выдвигали, пехота ждала артиллерийской подготовки, сапёры проверяли даже те дороги, по которым части проходили накануне.

— Мне нужно заранее знать, где заканчивается оборона Чуйкова, — сказал Михаил Степанович. — Иначе ночью немцы найдут проход между армиями.

— Схему стыка получите через штаб фронта, — ответил Ерёменко. — Артиллерию привязывайте не к фасадам, а к дворам и перекрёсткам, через которые они могут пройти.

Захаров положил трубку и вернулся к карте.

— Если их осторожность сохранится, мы получим ещё несколько дней, — сказал он. — На отдельных участках, возможно, больше.

— Эти дни ещё нужно использовать, — ответил Ерёменко. — Одной задержкой немцев город не удержать.

На карте отметили районы, где требовалось пробить внутренние проходы между домами, оборудовать запасные позиции, перенести склады боеприпасов и усилить связь. Сапёрам предстояло работать ночью. Артиллеристы должны были заново привязать огонь к улицам и дворам. На переправах меняли порядок доставки грузов: сначала патроны, мины, вода, кабель и медицинское имущество, затем всё остальное.

— Авиация на связи, — сообщил офицер.

Голос командующего 8-й воздушной армией Тимофея Тимофеевича Хрюкина пробивался с перебоями.

— Самолётов мало, Андрей Иванович, — сказал он после того, как выслушал задачу. — Штурмовикам требуется прикрытие, аэродромы работают на пределе.

— Нам не нужны удары по уже занятым развалинам, — ответил Ерёменко. — Немцы теперь дольше собираются перед атакой. Ищите точки сбора техники во дворах, дороги подвоза и скопления штурмовых групп.

— Если разведка даст цели до рассвета, утром отработаем.

— Даст.

Хрюкин помолчал, затем добавил:

— Усиленная охрана штабов тоже создаёт цели. Автомобилей становится больше, колонны идут плотнее. Если обнаружим движение командного состава, ударим.

— Действуйте по обстановке. Основная задача — сорвать атаки в городе.

После окончания разговора Захаров передал распоряжения оперативному отделу.

Хрущёв закрыл блокнот.

— Сведения о немецком генерале в части давать? — спросил он.

— Только в общем виде, — ответил Ерёменко. — Сказать, что наша разведка действует в немецком тылу, и похитила генерала, а противник теперь усилил охрану штабов и вообще осоторожничает.

— Дадим как материал для бесед, а не для газет, — уточнил Хрущёв.

— Именно. И разумеется без обещаний, что диверсанты выиграют войну вместо пехоты.

Офицер политуправления записал указание.

— Солдат должен понимать, почему немец стал медленнее, — сказал Захаров. — Но ещё важнее объяснить, что делать с этим временем.

— Это ему объяснит командир, — ответил Ерёменко. — Политработник пусть не мешает.

К полуночи требовалось отправить в армии новые распоряжения. На смену офицерам связи уже вызывали сапёрных командиров. Те ждали в коридоре с планшетами и схемами городских кварталов.

— Пускайте, — приказал Захаров.

Никто не складывал выигранное время в запас и не заносил отдельной строкой в сводки. Оно уходило ночными рейсами через Волгу, тратилось дополнительными койками на левом берегу, превращалось в ящики с боеприпасами, эвакуацию детей и стариков, в орудия, которые успевали поставить на позиции раньше следующей немецкой атаки.

За каждый час промедления, начавшегося по воле одного сержанта, немцы расплачивались пехотой, снарядами и горючим, тогда как на советской стороне то же самое время старались использовать до последней минуты. Пока штурмовые группы стреляли по пустым окнам, сапёры проверяли очередной дом, а артиллерия снова перемалывала стены, на берегу Волги разгружали баржи, вывозили из города раненых и подвозили обратно людей, оружие и боеприпасы. На левом берегу разворачивали дополнительные госпитальные отделения, пополняли склады, ремонтировали машины и готовили площадки для авиации, поэтому каждая задержка наступающих, даже самая небольшая, понемногу превращалась в дополнительную возможность для тех, кто удерживал город.

Особенно хорошо работал страх перед новыми минными ловушками. Немцы уже знали, что за обычной грудой кирпича может оказаться фугас со стальным ломом, а может не оказаться ничего, но проверять всё равно приходилось, потому что один раз ошибиться было достаточно. Из-за этого продвижение замедлялось даже там, где сопротивление оказывалось слабым: сапёров ждали, подозрительные подвалы обходили, простреливали проёмы, проверяли лестницы и только затем двигались дальше. За это время через Волгу успевали переправить ещё несколько машин с ранеными или закончить разгрузку очередной баржи, а если очередную атаку удавалось задержать до утра, госпитали получали несколько лишних часов на сортировку поступивших, подготовку операционных и отправку в тыл тех, кого уже можно было перевозить.

Для раненых эти часы редко выглядели чем-то значительным на карте или в сводке, но именно они часто решали, успеет ли человек попасть на операционный стол до того, как начнутся осложнения, найдётся ли для него кровь и будет ли свободное место там, где за ним смогут нормально следить после операции. Поэтому каждая задержка немецких частей работала не только на оборону очередной улицы, но и на тех, кого к этому времени уже успели вынести из-под огня.

Никто из врачей не знал фамилии Штурмина. Они не знали, почему немецкие штабы стали осторожнее, кто убил Рейнгарда и каким образом исчез Гот. До них доходили только последствия: в некоторые дни раненых привозили не сплошным потоком, а с короткими промежутками, позволявшими вымыть пол, сменить простыни, подготовить инструменты и поспать хотя бы два часа.

Даже два часа имели значение.

Одновременно с ранеными через Волгу продолжали вывозить гражданских.

К середине октября в городе ещё