– Ма считает, это ее свадебное платье, а папа – что портрет Уилла Монтегю, – ответила Фелисити. – Он видел, как она его туда клала. Отец знает о некоторых вещах в сундуке. Ему было десять лет, когда она все туда убрала. Там свадебное платье из белого муслина, и фата, и… и… мм… – Фелисити опустила взгляд и сильно покраснела.

– И подъюбник, вышитый вручную от подола до пояса, – спокойно закончила Рассказчица.

– И фарфоровая корзинка для фруктов с яблоком на ручке, – продолжила Фелисити, испытав большое облегчение. – И чайный сервиз, и высокий голубой подсвечник.

– Мне бы очень хотелось посмотреть на все те вещи, которые там лежат, – мечтательно промолвила Рассказчица.

– Папа говорит, нельзя его открывать без разрешения кузины Рейчел, – объяснила Сесили.

Мы с Феликсом благоговейно уставились на сундук. Теперь он приобрел в наших глазах особое значение и казался гробницей, где покоилась чья-то мертвая любовь давно минувших дней.

– А что сталось с Уиллом Монтегю? – осведомился я.

– Ничего! – со злостью сказала Рассказчица. – Он просто жил дальше и процветал. Со временем уладил свои дела с кредиторами и вернулся на Остров, а потом еще и женился на очень милой барышне – с деньгами – и был счастлив. Вы слыхали о чем-нибудь настолько же несправедливом?

– Беверли Кинг, – вдруг вскричала Фелисити, заглянув в кастрюлю, – ты что, взял и положил репу целиком, и она варится как картошка?!

– А как надо было? – воскликнул я, сгорая со стыда.

– Как?! – Фелисити уже выудила репу и нарезала ее ломтиками, пока все остальные смеялись надо мной. Так я внес свой собственный вклад в семейный архив.

Дядя Роджер помирал со смеху, прослышав о цельной репе, а потом еще помирал со смеху, когда Питер описывал попытки Феликса подоить корову. Вообще-то, Феликс чуть ранее уже приобрел навык выдавливания молока из сосца, но он никогда не пробовал подоить целую корову. Вышло у него не очень: корова отдавила ему ногу и в итоге опрокинула ведро.

– А что прикажете делать, если корова не стоит смирно? – сердито выпалил Феликс.

– В этом-то и весь вопрос, – проговорил дядя Роджер, нарочито серьезно покачивая головой.

Тяжело было выносить смех дяди Роджера, но еще тяжелее – эту его серьезность.

Тем временем в кладовой облаченную в фартук Рассказчицу посвящали в тайны приготовления хлеба. Под присмотром Фелисити она замесила хлебное тесто, а утром ей предстояло печь.

– Первым делом ты должна как следует его вымесить, – наставляла ее Фелисити, – и чем раньше, тем лучше, потому что ночь очень теплая.

После этого мы все улеглись и спали так крепко, словно в общем миропорядке совершенно не было места трагедиям синих сундуков, и репе, и вредным коровам.

Глава 13. Старая поговорка на новый лад

На следующее утро мы, мальчики, поднялись в половине шестого. На лестнице к нам присоединилась зевающая розовая Фелисити.

– Ох ты ж, я сама проспала. Дядя Роджер хотел позавтракать в шесть. Ну, надеюсь, плита как-нибудь да затоплена, Рассказчица-то уже встала. Наверное, вскочила пораньше месить хлеб. Она всю ночь ворочалась из-за него.

Огонь и впрямь горел, а раскрасневшаяся и торжествующая Рассказчица вынимала из печки хлеб.

– Только посмотрите, – гордо провозгласила она. – Я уже испекла весь хлеб. Встала в три, было светло и красиво, так что я как следует вымесила его и сунула в печь. А теперь он готов, и можно не беспокоиться. Правда, буханки вроде бы поменьше, чем должны быть, – добавила она с некоторым сомнением в голосе.

– Сара Стэнли! – Фелисити как вихрь промчалась по кухне. – Ты что, поставила хлеб печься, вымесив тесто и не дав ему подняться второй раз?

Рассказчица побледнела.

– Да, все верно, – промямлила она. – О Фелисити, а так нельзя?

– Ты испортила хлеб, – бесцветным тоном констатировала Фелисити. – Он тяжелый как камень. Торжественно заявляю, Сара Стэнли, что, как по мне, лучше обладать здравым смыслом, чем быть великой сказительницей.

Ох и горьким было унижение Рассказчицы.

– Не говори дяде Роджеру, – смиренно взмолилась она.

– Ладно, не скажу, – снисходительно пообещала Фелисити. – Повезло, что нам на сегодня хватит старого хлеба. Этот пойдет курам. Но сколько хорошей муки зря извели…

Рассказчица вместе со мной и Феликсом выбралась в утренний сад, пока Дэн и Питер отправились выполнять свои амбарные обязанности.

– Бесполезно учить меня готовить, – сказала Рассказчица.

– Ну и ладно, – утешил ее я. – Зато ты великолепно рассказываешь истории.

– И чем это поможет голодному мальчишке?

– Мальчишки не всегда голодные, – рассудительно сказал Феликс. – Бывает, что и не голодные.

– Что-то я не верю, – уныло откликнулась Рассказчица.

– А кроме того, – добавил Феликс тоном умудренного человека, который доносит мысль, что, мол, пока есть жизнь, есть и надежда, – ты ведь еще можешь научиться, если продолжишь попытки.

– Но тетя Оливия не позволит мне больше портить продукты. Я надеялась только на эту неделю. А теперь Фелисити, наверно, так злится на меня, что никаких уроков больше давать не будет.

– Мне все равно, – заключил Феликс. – Ты мне нравишься больше, чем Фелисити, даже если не умеешь готовить. Людей, которые умеют печь хлеб, навалом. А таких, которые умеют рассказывать, как ты, поди поищи.

– Но ведь лучше быть полезной, чем просто интересной, – горестно вздохнула Рассказчица.

При этом в глубине души в высшей степени полезной Фелисити таилась готовность отдать что угодно, лишь бы быть интересной. Такова уж человеческая природа.

Днем на нас обрушились гости. Сначала приехала сестра миссис Паттерсон с дочерью шестнадцати лет и двухлетним сыном. Потом заявилась целая повозка из Маркдейла. И наконец, прибыли миссис Элдер Фрюэн и ее сестра из Ванкувера с двумя маленькими дочками.

– То пусто, то густо, – сказал дядя Роджер, отправляясь принимать их лошадей.

Впрочем, Фелисити чувствовала себя как рыба в воде. Весь день после обеда она непрестанно пекла и, когда кладовка доверху наполнилась печеньем, кексами, булочками и пирогами, готова была принять на чай хоть весь Карлайл. Сесили накрывала на стол, а Рассказчица подавала еду и потом мыла посуду. Но почет и слава целиком выпали на долю Фелисити, которая выслушала столько похвал, что всю оставшуюся неделю ее задранный нос невозможно было выносить. Она восседала во главе стола с таким изяществом и достоинством, словно ей было пять раз по двенадцать лет, и, кажется, даже инстинктивно знала, кому класть сахар в чай, а кому нет. Она сияла от возбуждения и удовольствия и так лучилась красотой, что я не мог отвести от нее глаз и едва вспоминал про еду, а это наивысший комплимент, доступный мальчику.

Рассказчица, напротив, переживала затмение. После беспокойной ночи