— Наручь весты отдай, — тихо и печально сказал Ахаир.

Браслет застрял, словно изо всех сил цеплялся за запястье, не хотел покидать хозяйку. Но Крада, сцепив зубы, дергала простенькое, светлое с волнистым серебром кольцо, пока не сняла его, ободрав кожу на тыльной стороне ладони. Браслет с глухим стуком упал на стол перед Ахаиром.

— Иди, Крада. О том, что Заставе придется готовить другую весту, объявим в первый день осени. У тебя еще есть время решить, как поступить дальше.

Очень добре с его стороны! У Крады руки сжались в кулаки. Почти половину жизни она готовилась стать вестой. А так как первую ее половину она очень слабо помнит, значит, можно сказать, что и всю жизнь. А тут — несколько седмиц. Ничего себе — «есть время»…

Крада вышла из Капи, прошла по мосту мимо ставших родными чуров. Остановилась и вздохнула. Вот и все. Что — все? Она не могла себе точно сказать. В груди тяжело ворочалось, щипало, как будто разъедало свежую рану, заливало горькой-горькой горечью. Свет померк, и до полной глухой ночи в ее жизни, Краде оставался всего месяц.

Камнями не забьют: Чета и покойного батюшки побоятся, но жить в Заставе станет невыносимо.

Крада оглянулась, сделала шаг назад. Чуры, вдруг выросшие до неба, оскалили огромные зубастые рты, зарычали предупреждающе.

Сколько Крада себя помнила, чуры встречали и провожали ее на мосту. Они никогда не излучали любви и всепрощения, но вот такими огромными и беспощадными она их не видела.

— Чур меня, — сказала впервые в жизни.

Те, кто служит в Капи, не нуждается в призыве к снисхождению чуров. Они и так берегут обитателей храма. Сейчас Крада поступила, как обычная поселянка.

Шипели чуры, пели птицы, где-то очень далеко грохотал Смарг-змей. Все навалилось. Абсолютно все. И Капь, и умирающий чужак в ее доме, и история, которую так тщательно скрывал от всех отец.

До двора сотника доносился шум с ристалища. Так как не звенело, а только выкрикивало, топало и кряхтело, было понятно: сегодня бились врукопашную.

Чет сидел на крыльце, Крада тихо опустилась рядом. Сначала молчали — что тут скажешь?

— Уйти бы тебя, Крада, — произнес, наконец, сотник. — Ненадолго, пока новую весту не найдут.

Крада хмыкнула. Поиски могут затянуться не на один год, пока найдут ту, что «подойдет».

— Капь объявит по осени, — сказала она. — Как бы мне «дают время», благодетели. Ох, дядька Чет, чего я такая невезучая! Даже требой моей боги брезгуют. Может, так по роду написано, но спросить не у кого…

— Не у кого, — согласился Чет. — А если бы и было… Я ведь только сейчас понял, что всегда считал Олегсея другом, но на самом деле совсем его не знал. Он всю жизнь прожил здесь, а никто никогда не мог понять, что в душе у ведуна творится. В Заставе многие просто появляются. Если остаются жить, то становятся своими. А вот Олегсей, хоть и местный, а никому не свой. Сам в себе всегда был. И если сразу тебе не открылся, Крада, то и после ничего бы и не сказал.

— Я в детстве часто его спрашивала, — кивнула Крада. — Он любил людей, но никому не позволял приблизиться к себе. А сейчас его нет. Батюшки. Тебе его тоже не хватает?

— Не хватает. Очень. Я ведь пришлый, Крада. Родился в Городище, там же еще мальчишкой, пошел в ратаи, только началась война со Славией. А как все закончилось, меня отправили сюда. Учить новых ратаев. Мы подружились с Олегсеем, когда он вправил мне ногу, которую я уже и не надеялся вылечить. Но… Олегсей ничего о себе не говорил. Я не знаю ни его прошлого, ни твоей мамы.

Чет пожевал усы, что выдавало его глубокую борьбу с самим собой.

— Только… я должен все-таки сказать тебе, Крада, хотя не знаю, как это сделать.

— Что? — Крада подняла на сотника удивленные глаза.

Видеть его таким растерянным было очень непривычно, и это пугало.

— В общем… Крада, когда Олегсей привел на свою заимку Чаяну, она… Она уже была беременной.

— То есть?

— Ты родилась через пять месяцев после того, как Олегсей нашел Чаяну.

— Но пятимесячные младенцы… Разве такие выживают?

— Насколько мне известно, никогда.

Чет смотрел на Краду очень внимательно и очень грустно.

— Поняла! — Крада вспыхнула. — Я… не…

— Ты можешь быть не его дочерью, — выдохнул Чет.

Он посмотрел, как бледнеет лицо Крады и заговорил уже очень быстро:

— Нет, нет, Олегсей в жизни ни о чем таком даже не намекал. И в селитьбе тоже никто никогда ни единого слова. Жили они на заимке, роды сам принимал, а когда точно ты родилась — кто ж знает. Младенец, он и есть младенец. Я просто… И характер у тебя… Ну, не походишь ты на наших девок! Совсем. Сила какая-то есть, только применить ее здесь не можешь. Ни ведунья из тебя не получилась, ни веста. Травница ты так себе — из пяти раз три ошибаешься, для ратая роста и мощи не хватает. А уж про выдать тебя замуж… Кому в голову придет? Словно чужая ты на нашей земле, не можешь себя найти. Крада!

Наверное, она как-то изменилась в лице, потому что Чет вдруг затряс ее за плечи и быстро заговорил:

— Да я, дурак старый, чушь несу. Крада, может, у твоих родителей давно слюбилось, откуда мне-то знать?

И в самом деле, откуда?

Она преодолела внезапно навалившуюся слабость. Напрягла обмякшие кости, прогнала зеленые кляксы из глаз, затолкала поглубже ком, вставший поперек горла.

— Злая я сейчас просто, Чет, — сказала Крада. — Поплакать бы, а не умею. Вот в бледность и кидает.

Не хватало в обморок свалиться.

— На ристалище пойду. Не откажешь?

Чет покачал головой:

— Я же говорю: мощи в тебе нет, и никогда не будет. Росточка-то — от горшка два вершка, откуда взяться? Не возьму я тебя, Крада, в ратаи.

— Ну и ладно, — сказала она. — Мне просто злость выпустить нужно. А то сожрет меня изнутри.

Сотник понимающе кивнул.

— Переодевайся.

На ристалище по праздникам приходили посмотреть девки даже из дальних селитьб. Пробирались тайком, потому что Чет, понятно, не поощрял эту «ярмарку женихов». Особенно упорно девки стремились поглазеть на «липки». Во-первых, ратаи выходили разминаться