из этих людей, — блестящими большими глазами хозяин обвел зал, — не видел его. Справедливо ли это?

— Не знаю.

— А я знаю. Ты поешь и показываешь за большие деньги, за такие, которых не заработать ни одному из этих людей и за пол-ира. Спой им, Олар, а я заплачу. Больше, чем все богачи. Кружкой вот этого кислого, как их жизнь, вина. Очень дорогой кружкой.

— Спою.

Олар мог спеть обо всем. От одного взгляда на любой предмет: на травинку, на тряпку, которой вытирают пол, на кружку… в голове его рождались не одна, а сотни историй. Но несмотря на это, мир его песен был исчерпан. Ему было тоскливо. Его дар убивал его. Он вырос из своих историй, как из кадушки вырастает комнатный лиимдрео. Ему требовался простор, который никто не мог дать. Он мог спеть обо всем, но он не мог петь.

Но теперь аэтон вдруг понял, что́ покажет затихшей и прислушивающейся к его разговору с хозяином публике.

Он достал из футляра инструмент, повернулся на высоком табурете лицом к залу, тронул первую, самую высокую струну и, прислушиваясь к привычному звуку, вгляделся в густое табачное облако, висевшее перед ним.

Затем его пальцы забегали по струнам, и с каждым аккордом облако становилось все белее, оно начало клубиться, расступаться в разные стороны, открывая за собой ярко-синее небо и серебряные ступени лестницы, ведущей сквозь сад, сказочный сад тысячи деревьев, сквозь сверкающие хрустальные горы к распахнутым воротам, за которыми виднелись, высоко в небе, башни небесного града, Блаженного Артана… Золотые драконы кружились над крышами, и Олар, сбрасывая с себя тяжелые воспоминания, поднимался по ступеням… Шаг, еще шаг, дуновение легкого ветерка на миг отвлекло его и…

Павул открыл глаза и увидел над собой покрытый трещинами потолок одной из уцелевших келий. «Неужели снизошли Боги… Просыпается моя память!.. Я же помню!.. Помню!..» Дрожь радости прошла по телу Павула. «Боги откликнулись на мои мольбы!»

Павул продолжал лежать и блаженно улыбаться, когда к нему вошел Никит.

— Не разбудил, уважаемый?

— Нет.

— Удовлетвори мое нетерпение… Скажи, что за дивные сны задержали тебя к трапезе? Ты проспал ее, знаешь?

— Сны? — пытаясь изобразить зевоту, ответил Павул, но предательская улыбка так и не покинула его лица. — Плохо помню… Ничего особенного… Ничего.

Никит удивленно посмотрел на сновидца.

— И мне тоже ничего.

— Не всегда наши сны совпадают, — сказал Павул. На этот раз зевота добралась до его губ, и он снова прикрыл рот ладонью. Несмотря на все эти действия, Никиту удалось уловить какие-то новые нотки в голосе сновидца.

— И я не каждую ночь вижу сны, — продолжил Павул. — Извини, уважаемый, я думаю об очень важном для меня… Потом поговорим…

— Ну, не буду мешать.

Едва захлопнулась дверь за Никитом, Павул вновь погрузился в полудрему.

Он продолжал подниматься по широкой лестнице, ступени которой переливались всеми цветами радуги и пружинили при каждом шаге. Нет, Олар не шагал, Олар — летел. И каждый его зритель поднимался в небо точно так же, как он. Весь во власти этого странного, нового даже для самого аэтона, чувства, Олар отложил в сторону итару, поднялся и на сей раз свободно, сквозь толпу завороженно застывших зрителей, вышел на улицу.

Шагая по харчевне, пересекая дорогу, он продолжал лететь и очнулся лишь от удара: его задело краем телеги. Первое мгновение Олар не понимал, где он и что с ним происходит. Но вскоре звуки уличной сутолоки обрушились на него, и он почувствовал, как под тяжестью этого груза неумолимо падает вниз.

Реальное же падение продолжалось недолго. Испуганный возница остановил нонторов, подбежал и склонился над Оларом. Подоспели и несколько прохожих.

— Нельзя так, уважаемый, — принялся укорять аэтона погонщик. — Я же кричу, кричу…

— О… Извини… Я сам виноват… Задумался.

С помощью возницы Олар поднялся и, преодолев небольшое головокружение, добрался до ближайшего дома. Он прислонился к теплой, прогретой Таиром стене и закрыл глаза.

— Может, отвезти к лекарю?

— Нет, мне хорошо.

Аэтон услышал, как после окрика погонщика раздался вялый стук копыт нонторов и загромыхали по мостовой окованные железом колеса повозки. Не открывая глаз, аэтон ощупал ушибленное плечо. «Ничего серьезного».

Вскоре он уже шагал по улице, совершенно не представляя дальнейших действий. Одно Олар решил твердо — возвращаться в харчевню за итарой он не будет.

«Наняться матросом на какое-нибудь судно… — эта мысль давно жила в нем. Но подобные странствия в своих песнях он совершал тысячи раз и понимал, что от этого мир не изменится. — Надо избавиться от всего, что за мной… Вычистить стойло, а потом уже начинать жизнь… Да. Наняться матросом и уехать туда, где не понимают человеческого языка, где поклоняются каменным фаллосам или каким-нибудь чудовищам… Уехать, чтобы не видеть ни городов, ни людей, чтобы не слышать человеческой речи…» Олар уже направился к порту, как вдруг почувствовал чье-то легкое прикосновение к своему плечу. Будь плечо здоровым, он мог бы вообще ничего не заметить, но сейчас легкая боль заставила его обернуться.

Позади никого не было. Только в самом конце улицы ковылял седобородый, согнутый в три погибели, старик. Олар хотел было снова продолжить путь, но старик поманил его рукой.

Олар подошел к незнакомцу, глаза которого находились на уровне груди аэтона. Тот, казалось, и не смотрел на Олара, однако обращался к нему:

— Что же ты так поспешно покинул нас, любезный аэтон?

«Ну, сейчас начнутся славословия… — с неприязнью подумал Олар. — И зачем я к нему подошел…»

— Я торопился, почтенный… Извини, я и сейчас тороплюсь.

— А твоя драгоценная итара? Ты оставил ее…

— Продайте и выпейте за мое здоровье. Вместе с хозяином…

Олар снова попытался развернуться, но слова старика остановили его.

— От памяти не убежать, уважаемый… Она догонит и в чужой стране.

«Он читает мои мысли?..» И неожиданно для самого себя Олар спросил:

— Что же мне прикажешь делать?

— Твое горе — не беда. Память можно спрятать… Спрятать так, что никто ее не найдет.

— И ты это можешь?

«Могу». — Старик промолчал, но аэтон явственно услышал ответ.

«Чем я заплачу тебе?»

«Ты уже заплатил…»

«Давай же!»

— Подумай, ты можешь пожалеть об этом… Ты будешь страдать не меньше, чем сейчас. Чистый лист не менее ужасен, чем заполненный множеством слов.

«Я испил свою чашу до дна…»

Почему-то Олар вспомнил название харчевни: «Пей до дна». И белый потолок, невыносимое бесконечное поле, по которому он блуждал утром.

— У тебя будет другое имя. Ты позабудешь человеческую речь. Даже твоя внешность станет другой.

— Мне именно это и надо!

— Но одно невозможно