старшим — особо, и это было понято и принято лучше всякой речи, потому что рабочий человек цену слову знает невысокую, а цену делу — точную.

Подошёл Тихонов — Степан, что вёл первую печь, старый уже, обстоятельный, прокопчённый до того, что копоть, кажется, въелась под кожу навек. Он постоял, поглядел на новую печь, на дым из её трубы, покачал головой.

— Большая, — сказал он уважительно. — Моя-то против неё — игрушка. — И, помолчав, прибавил без зависти, а с той спокойной мужицкой мудростью, что приходит к старости: — А пускай. Город растёт, кирпича надо много. Моя своё отслужит, на ей и дальше будем мелочь жечь, а большие заказы — на эту. Двум печам на одном заводе тесно не бывает, было б чего обжигать.

— Будет чего, Степан, — сказал я. — Город большой задумали. На обе печи хватит, да ещё и третью когда-нибудь поставим.

Тихонов глянул на меня — не поверил, должно быть, про третью, принял за хозяйскую похвальбу, но спорить не стал, кивнул и отошёл. А я подумал, что и вправду поставим — не я, так Николай, не Николай, так кто-нибудь после; город, раз тронувшись в рост, уже не остановится, ему всё будет мало и кирпича, и школ, и дорог, и это хорошо, это и есть жизнь — ненасытность растущего на материал для роста.

Бригада меж тем устраивалась на отдых тут же, у печей: расселись, развязали узелки с хлебом, кто-то достал тёплый ещё, на печном жару разогретый чайник. Слышался ровный усталый говор людей, сделавших дело. Кирпич остывал в открытой камере, чуть потрескивая. Из трубы тянулся дым — ровно, без рывков, как тянется дым над всяким налаженным огнём. Это была картина мира и труда, и я постоял, глядя на неё, с тем тихим удовлетворением, какое не выскажешь словами и какое дороже всякого торжества.

* * *

Морозкин, главный наш пайщик, приехал к концу, когда уже вынимали кирпич, и, поглядев на дело, сказал немного, по-своему:

— Отец мой, царство ему небесное, сгорел на том, что склады держал. Сгорел в прямом смысле — спалили склад, и его с ним. А я вот на старости лет вошёл в дело, которое огнём живёт, да не горит, а строит. Печь — она ведь тоже огонь. Только огонь работный, не злой. — Он помолчал, глядя на трубу с дымом. — Хорошо, Павел Андреевич. Отец бы порадовался.

Я ничего не ответил — на такое не отвечают. Но слова эти запомнил. В них была вся разница между Морозкиным и Гордеевым, между двумя породами людей: одни огонь пускают на то, чтобы жечь чужое, другие — на то, чтобы обжигать кирпич и строить. Гордеевский отец когда-то спалил морозкинский склад; морозкинский сын на старости вошёл в дело, где огонь служит стройке. Круг замкнулся, и замкнулся правильно — не местью, а тем, что обиженный род пережил обидчиков не злобой, а делом.

Николай тоже был на заводе — он всё лето проработал тут у Хомутова, сортировал кирпич, ходил по площадке, и теперь, перед отъездом в Петербург, прощался с этим местом по-своему, молча обходя печи. Я подозвал его, дал подержать ту самую половинку кирпича.

— Запомни, — сказал я. — Ты тут работал. Через двадцать лет, когда будешь класть свои дороги и станции, вспомнишь, что кирпич — это не то, что привозят, а то, что вынимают из печи руками вот таких людей. Инженер, который этого не помнит, строит на бумаге. А ты помни.

Николай покивал серьёзно, подержал кирпич, вернул. И я подумал, что, может быть, это лучшее, что я дал ему за лето, — не дифуры, а вот этот тёплый кирпич в руки и память о людях у печи.

* * *

А в последних числах августа Серафим собрался в Казань.

Он вёз в Епархиальный училищный совет программу нашей воскресной школы — той самой, из-за которой едва не завелось всё дело с Раздольским, и которая теперь, отбившись, не только устояла, но и пошла в рост. В Казани, рассказывал он мне перед отъездом, заинтересовались бережанским опытом: школа для взрослых рабочих, грамота, счёт, начатки знаний — и думали, не завести ли подобные по другим уездам, при приходах. Серафим вёз нашу программу как образец.

— Вот ведь как обернулось, Павел Андреевич, — сказал он, и в обыкновенно спокойных его глазах было что-то похожее на тихое торжество, какое он позволял себе раз в несколько месяцев. — Чем нас попрекали — то и в пример ставят. Доносчик хотел школу прикрыть, а вышло, что школу нашу повезут по всей губернии. Воистину, не ведают, что творят. Хотел человек худа, а вышло добро — не ему, нам.

— Это потому, батюшка, — сказал я, — что доброе дело живучее худого умысла. Умысел разовый: сделал и сдулся. А дело растёт. Школу можно оболгать в одной анонимке, а закрыть её уже нельзя, если она работает и нужна. Работающее само себя защищает — вернее всякого адвоката.

Я расспросил его про казанские виды — что там за интерес к нашей школе, надолго ли, не заглохнет ли, как глохнет в России девять начинаний из десяти. Серафим отвечал осторожно, по-стариковски не загадывая. В Епархиальном совете, говорил он, сидят люди разные: одни и вправду горят просвещением, другие — лишь бы отчитаться наверх, что заботятся. Но и тем и другим бережанский опыт удобен: он есть, он работает, его можно показать. Краснов составил по нашей школе ясную записку — чему учат, по каким часам, сколько учеников, во что обходится, — и записка эта, сухая и точная, стоила, по словам Серафима, десяти проповедей о пользе грамоты, потому что в ней не призывали, а показывали сделанное.

— Вот что я понял на старости, Павел Андреевич, — сказал Серафим, поднимаясь и опираясь на посох. — Призыв пролетает мимо ушей, а пример прилипает. Я сорок шесть лет с амвона призываю — и знаю цену призыву. А вы за полтора года показали — и за вами уже тянутся, без всякого амвона. Дело учит лучше слова. Может, оттого Господь и судил, чтобы я свой век доживал при городе, где наконец стали не призывать, а делать. Поучительно мне это, под старость.

Он сказал это просто, без обиды на собственные сорок шесть лет призывов, и в этой простоте была та высокая трезвость, до которой дослуживаются немногие священники: понимать цену