нельзя, это я знал, и потому мы ещё с полчаса просто сидели, приглушив свет, и смотрели, как эти двое привыкают друг к другу.

После Артур стелил свою раскладушку, воевал с шарнирами, ходил чистить зубы, а Искорка сопровождала каждое его перемещение. По пятам, морда у колена, а пламя на чешуе к ночи улеглось до ровного тёплого свечения, ночника хватило бы на весь стационар. У раковины она уселась рядом и следила за чисткой зубов так, будто принимала процедуру по описи.

— Подруга, — не выдержал Артур с щёткой во рту. — Я никуда не денусь. Честно.

Судя по тому, как она подвинулась ближе к его ноге, аргумент был рассмотрен и отклонён.

Финал вечера добил меня окончательно.

Артур улёгся, раскладушка отозвалась всеми шарнирами, и я ждал, что Искорка вернётся в аквариум, в свою тёплую воду, в которой она прожила безвылазно последние месяцы и без которой, боевой саламандре в депрессии никак.

Искорка подошла к аквариуму, посмотрела на воду. Потом развернулась, прошла обратно через весь стационар и улеглась на голом холодном кафеле, свернувшись клубком впритык к раскладушке, под свисающей рукой Артура.

Кафель под ней тихо зашипел и подёрнулся сухими тёплыми разводами. Она принесла своё тепло с собой.

Из вольера за этим переселением следил Пуховик. Барс лежал, уложив морду на лапы, и по каналу от него шло вдумчивое, взвешенное одобрение старожила, при котором в доме наконец всё расставили по местам.

«…правильно легла… своего надо греть… я своего тоже грею, только мой большой и в халате…»

Я стоял и смотрел на этот клубок у раскладушки, и весь мой врачебный опыт тихо снимал шляпу. Месяцы подогретой воды, градусники, протоколы прогрева. А зверю, как выяснилось, нужен был не градус. Зверю нужно было, чтобы рядом дышал его человек.

С верхней жёрдочки веско откашлялись.

— Фиксирую изменение штатной структуры, — объявил Феликс со всей доступной ему канцелярской торжественностью. — Саламандра боевая переведена из лазарета в личный состав товарища Горая. Довольствие прежнее, подчинение новое. Возражения?

— Возражений нет, — сказал я.

— Утверждено, — Феликс с достоинством нахохлился и добавил: — Хорошая смена караула. Правильная.

Домой я пошёл пешком, через ночной город.

Питер к ночи остыл, и идти по нему можно было бесконечно. Я шёл вдоль канала, и внутри у меня работал привычный разбор итогов.

Итог выглядел странно. Ты потерял пациентку, Покровский.

Столько месяцев я держал её у себя. Грел воду, считал калории, вёл график угасаний, выдумывал протоколы и разговаривал с ней через стекло, когда ей было совсем худо. Сегодня канал закрылся, карта закончилась, пациентка выбыла. По всем формальным графам моей отчётности это называлось потерей.

А по существу это был лучший исход за две мои карьеры. Зверь, которого я выхаживал от медленного умирания, сегодня уснул счастливым, у своего человека, с боевым огнём в чешуе и ареной впереди. В медицине редко везёт на исходы, при которых терять пациента и значит его вылечить. Мне сегодня повезло.

Я свернул с набережной в наш двор и по дороге завёл в мысленной картотеке новую графу. Для исходов, которым не придумали кода.

Дома пахло корицей.

Олеся напекла к чаю шарлотку. Шарлотка стояла в центре кухонного стола на почётном месте, а рядом со столом нёс службу Шторм. Леопардёнок сидел, не сводил с блюда глаз и негромко потрескивал искрами при каждом движении в кухне. Охраняемый объект был определён, периметр взят под контроль.

«…моё!.. вкусно пахнет, значит, ценное!.. никому!..»

— Он её уже полчаса так стережёт, — сообщила Олеся, разливая чай. — От меня в том числе, а я эту шарлотку пекла, между прочим.

— Служба не разбирает, кто пёк, — я сел и получил в бок предупреждающий треск. — Шторм. Свои.

Леопардёнок оценил меня, сверился с внутренним уставом и треск приглушил. Надо полагать, до первого моего движения в сторону блюда.

Чай был горячий, шарлотка, отбитая у охраны, тёплая, и я почти уплыл в блаженное состояние. В этом состоянии меня и взяли.

— Кстати, — сказала Олеся тоном, которым говорят совсем не «кстати». — Полка в ванной. Со дня въезда стоит у стены, я об неё вчера ногу ушибла. И кран на кухне подкапывает, я уже тряпочку подкладываю. И карниз в спальне шатается, я боюсь его трогать, он на меня однажды упадёт вместе со шторой.

Я прожевал шарлотку и выдал манёвр, отработанный поколениями мужчин до блеска.

— Сделаю на выходных, Лесь. Честно.

Олеся поставила чайник, села напротив и посмотрела на меня с интересом исследователя.

— Миша. Твои «выходные», это мифическое время в параллельной вселенной. В ней клиника закрыта, все звери Питера здоровы, тебе никто не звонит, и ты стоишь с шуруповёртом, никому не нужный, кроме полки. Я в эту вселенную не верю. У меня есть данные наблюдений.

Крыть было нечем. Данные наблюдений у неё имелись.

— Поэтому предлагаю сделку, — Олеся сложила руки, как за столом переговоров. — Полку я прикручу сама, у Кирилла шуруповёрт есть. Кран вызовем мастера. А с тебя другое. Ты возьмёшь выходной. Настоящий, среди недели, когда у тебя в клинике тихо, поставишь его в график и в этот день мы пойдём куда-нибудь вдвоём. По-человечески. Без зверей, без «я на минутку заскочу посмотрю одного хомяка». Ты в костюме, я в платье, официант, вид на воду.

— Ресторан на набережной? — уточнил я.

— Угадал, — подтвердила она. — Тот, с верандой, мы мимо него ходим и ты каждый раз говоришь «надо будет зайти».

Я посмотрел на неё. Полку она прикрутит сама. Ей от меня нужен был один вечер, и торговаться тут было бы свинством.

— Согласен, — сказал я. — Выбираю день сам, ставлю в график, бронирую веранду. И телефон в этот вечер будет только на пропущенных.

— На беззвучном, — поправила Олеся.

— Хорошо, — сдался я.

Она просияла и довольная пошла отрезать мне второй кусок, а Шторм проводил движение ножа к шарлотке скорбным треском.

Знай я тогда, чем обернётся этот невинный уговор, я бы прикрутил полку, починил кран, перевесил карниз… и всё равно согласился бы на то же самое.

Утро в клинике началось с бурчания.

Бурчала Ксюша. Негромко, в пространство, строго по делу. То журнал записи лежал не так, то Саня опять переставил её степлер, то поставщик корма прислал счёт «с потолка». Каждая претензия по отдельности была законной, а все вместе они складывались в погоду, которая над стойкой регистрации стояла пасмурная, с порывистым ветром.

Я налил себе кофе и понаблюдал. За этой пасмурностью крылось второе дно, я чувствовал это давно, только вот что там лежит, было непонятно. На Смолину? Лёд по её