собрала и ушла. Я в рейс. Вернулся, стал искать. Не нашел. Я не знал, что у нее ребенок…

— А Илона?

— А что Илона. Я подал заяву на развод.

— А девчонка ее?

— А она подала заяву о том, что я ее пытался растлевать.

— Пиздец.

— Пиздец в том, что Миланка хочет эту заяву забрать, а Илона не позволяет.

— И что ты делать планируешь?

— Какой тут «планируешь»! Тут хоть бы не сесть…

— Ладно. Слушай. Ты, короче, извини за это… И перед Яськой извинюсь завтра. Чо поделаешь, если тут любовь…

Любовь? Ох, да с Яськой всё не так просто! Да и со мной в свете всей этой ситуации тоже не всё так просто.

Жмем руки друг другу, и Золотарев уезжает.

А я слоняюсь по офису, как дурак! И хочу уехать, но не могу.

Вхожу в старую часть здания, ту, где жила так называемая ведьма. Мне это помещение не кажется зловещим или страшным. Наоборот, здесь, скорее, горем всё пропитано и одиночеством, чем злобой и ненавистью.

Рискуя пропустить момент, когда Лава и Яська решат уйти по домам, прохожу по комнатам. На старой, советских времен, тумбочке вниз изображением лежит фотография в массивной деревянной рамке. Переворачиваю.

Там на стуле сидит мужчина в похожей на солдатскую гимнастерке, кирзовых сапогах с лихо закрученными франтовскими усиками. За его правым плечом стоит молодая красивая женщина в черном платье с белым кружевным воротничком. Волосы уложены в высокую прическу. И я бы сказал, что она слишком интеллигентна для него, слишком… из другого мира.

Он — этакий рабочий или солдат, решительный, за идею готовый жизнью пожертвовать, она — девушка из высшего общества, непонятным образом вдруг оказавшаяся за его спиной.

— Она сбежала из отцовского дома за ним, — оборачиваюсь. За моей спиной стоит Яська. — Во время революции. Отец был фабрикантом, она в гимназии училась. Они случайно познакомились. Полюбили друг друга. Она всё бросила и убежала. Отца расстреляли. Они поженились. А потом, во время гражданской войны, он погиб. Был расстрелян ее же братом, белым офицером. Она всю жизнь прожила одна. Ни разу больше не вышла замуж.

— Откуда знаешь?

— В тумбочке вырезка из газетной статьи лежит. В девяностые, когда уже СССР распался и к дореволюционному прошлому в стране изменилось отношение, к ней журналистка приходила. Ну, и потом вышла статья.

— Красивая история.

— А смысл ее в чем?

— В чем?

— В том, что любовь — зло. Она только испоганить человеческие жизни может, а счастья не дает.

— А может, смысл в том, что за те пару лет жизни с ним, она была так счастлива, что потом, за всю жизнь подобного встретить не смогла?

Мне хочется сказать этой дурочке, что на самом деле… Ну, ведь я чувствую это! На самом деле, за то недолгое время, проведенное с нею, я узнал, что такое любить и быть любимым! Ну, мне казалось, что это было взаимно. И больше никогда без нее не был так бесконечно счастлив, как в те дни.

Мне хочется сказать это. Но между нами столько всего сейчас — другие люди, ревность и боль, одиночество и обиды. И Илона. И ее дурацкое поведение. И ее обман.

— Никита, — произносит она, и я вижу, как дрожат ее губы, как на глазах появляются слезы. И я не хочу этого делать! Но не могу сопротивляться той силе, которая мощным магнитом тянет меня к ней! Шагаю навстречу и прижимаю ее к себе. — Прости меня.

Хочется пошутить о том, что я впервые в жизни вижу извиняющуюся Ясю, но… у меня самого перехватывает дыхание от происходящего, от ее близости, от того, что я понимаю — ведь еще не поздно, ведь еще всё можно изменить! Потому что мы оба живы… Потому что у нас дочь.

— И спасибо, что не отдал меня ему…

Зараза! Сама же виновата! Сама же его спровоцировала! Но… Я не говорю этого. Я боюсь разрушить вот эту нечаянную близость какими-то там словами.

— Поедешь со мной? — произношу внезапно севшим, хриплым голосом.

И она молча кивает в ответ.

32 глава. Чувствовать тебя

Пишу Валюше сообщение. Вру, что задержусь.

Какая ужасная пошлость.

Я еду в гостиницу с мужчиной.

И я знаю, для чего.

И, одновременно, не знаю, почему согласилась.

Хотя нет, снова вру. Конечно же, знаю, почему.

У меня внутри такой нервяк, словно то, что сегодня будет, будет со мной впервые. И я не могу понять, хочу я этого или нет. Просто знаю, что должна быть с ним рядом сегодня, сейчас. И если не буду, если откажусь, всё с нами будет очень и очень плохо. Предчувствие такое. Цыганское.

Но и ехать с ним туда, это значит… обнажаться. Даже не в смысле раздеться перед ним! Не только про раздеться речь! А ещё и про то, что для меня это иначе… Не только про тело, но и про душу тоже!

А для него?

Одна его рука на руле. Второй, не глядя, нащупывает мою ладонь.

Как будто знает, что я чувствую.

Сжимает. Гладит большим пальцем.

Медленно выдыхаю, расслабляясь.

И даже начинаю видеть что-то, кроме одной точки на лобовом стекле. Понимаю, что мы выехали из центра в спальный район.

Рассматриваю его профиль на фоне тёмного окна и редких огней витрин и фонарей.

Господи, он такой… мужчина… Мужественный, красивый.

Меня вдруг озаряет! Я ведь никогда и ни с кем бы не поехала туда вот так! Только с ним…

Мы молчим.

И мне хочется что-то говорить, и что-то от него слышать, но боюсь, стоит заговорить, и снова всё закончится скандалом.

— Я здесь подожду, — останавливаюсь на крыльце небольшого, но приличного на вид, отеля.

Я не привыкла к такому.

А там, внутри, привыкли.

И я, догадываюсь, что обо мне подумают.

— Нет, — берёт за руку и ведёт за собой. — Темно, безлюдно. Одну не оставлю здесь.

Закусив губу и полыхая лицом, плетусь следом.

Пока он договаривается о номере, старательно избегаю смотреть на администратора.

Но уже уходя, ловлю её взгляд.

Заинтересованный. На него.

Любопытно просто или… во мне вдруг включаются разом все мои собственнические инстинкты… или Никита понравился?

Ловлю его пальцы своими.

Чтобы все видели, что он мой! И нечего мне тут интересоваться!

Захожу в номер.

Неловко замираю почти на самом входе.

Сзади щёлкает замок.

Ну, вот. Вы вдвоём.

И только не нужно сейчас разговаривать и выяснять что-то.

В голову приходит убийственная мысль о том, скольких