Он посмотрел на Дики, потом на меня.

– К какому бы выводу ты ни пришел, скажешь Фрэнку Харрингтону, что это всего лишь не заслуживающая внимания игра.

– Разумеется, – сказал я.

– Завтра вылетишь на британском военном самолете, сразу встретишься с Фрэнком и успокоишь его. Повидайся с этим восточным немцем и разберись, что за чушь он нам подсовывает.

– Ладно, понял, – отозвался я.

Я знал, Брет найдет способ заставить делать меня то, что ему требуется.

– Как с Джайлсом Трентом? – поинтересовался я.

– О нем позаботились, Бернард, – ответил Ранселер. – Поговорим об этом, когда вернешься.

Он улыбнулся. Красив, собака, излучает очарование, словно кинозвезда. Конечно, Фиона запросто могла им увлечься. Мне вдруг захотелось плюнуть Брету в глаза.

Я вылетел в Берлин на следующий день военным самолетом. В нем находились всего четверо: я, двое медиков, которые накануне доставили в Англию больного солдата, а также генерал – командир бригады с невероятным количеством багажа.

Генерал попросил у меня газету, к тому же ему хотелось поболтать насчет того, как удить рыбу на муху. Приветливый человек, он выглядел довольно молодо по сравнению с другими офицерами того же звания и поразительно походил на моего тестя, но это как бы воздвигало между нами невидимую стену. Я опустил спинку кресла и пробормотал, что очень поздно лег накануне. Потом уставился в иллюминатор, пока тонкие обрывки облаков, походившие на мазки художника, не скрыли от меня четкие, правильные прямоугольники возделанных участков. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что это – немецкие поля.

Генерал завел беседу с одним из солдат-медиков. Спросил, давно ли тот в армии, есть ли у него семья и где она живет. Солдат отвечал коротко, он предпочел бы говорить о футболе с приятелем. Но командир бригады продолжал нудить. Голос его тоже напомнил мне отца Фионы. Тесть точно так же вставлял в речь различные междометия. Каждый пассаж невообразимой болтовни он заканчивал вопросом: «Верно?»

Припомнилась первая встреча с родителями Фионы. Они пригласили меня провести у них уикэнд. Им принадлежал огромный дом в Суррее, близ Лейт-Хилл, неизвестно когда построенный. Он стоял в окружении деревьев – большей частью елей и сосен, – с трех сторон зажатый склонами холмов, покрытых лесом. Это давало возможность отцу Фионы – Дэвиду Тимоти Кимбер-Хатчинсону, богатому бизнесмену и землевладельцу, члену Королевского общества искусств, художнику-любителю, он писал акварели и даже получал за них какие-то премии, – так вот, расположение усадьбы давало ему возможность с гордостью говорить, что ему принадлежит вся земля, что видна из окон его кабинета.

Конечно, только очень невоспитанный или безалаберный хозяин может в воскресное утро продержать гостей без завтрака до половины одиннадцатого. Отец Фионы считал это в порядке вещей.

– Я помогал задавать лошадям корм в половине седьмого утра. И до еды скакал на своей лучшей охотничьей кобылке.

На нем были надеты бриджи для верховой езды, начищенные ботинки, желтый кашемировый свитер со стоячим воротником, закрывавшим горло, и пиджак в клетку, идеально подогнанный по его полноватой фигуре. Я имел возможность вдосталь налюбоваться экзотическим нарядом, поскольку папаша застал меня в комнате, где был накрыт завтрак. Я соскабливал с блюда, стоявшего на электрической плитке, подгоревшие шматки яичницы. На мне болтались старенький халат, пижама и шлепанцы на босу ногу.

– Надеюсь, вы не собираетесь тащить в спальню блюдо с этими поскребышками? – Он подошел ближе, чтобы рассмотреть два скорченных ломтика ветчины и четыре сморщенных гриба, что выглядывали из-под лохмотьев яичницы.

– Между прочим, собираюсь, – отвечал я.

– Нет, нет, нет. – Он сказал это самым решительным тоном. – Моя жена никогда не приносит еду в спальню.

Я направился к двери с тарелкой в руке.

– Я несу не для вашей жены, – сказал я. – Это для меня.

Столкновение с мистером Кимбер-Хатчинсоном на самой ранней стадии нашего знакомства повредило дальнейшим связям с ним, они так и не смогли наладиться. Но в то время идея жениться на Фионе у меня еще не созрела, да и перспектива снова лицезреть мистера Дэвида Кимбер-Хатчинсона представлялась мне благословенно далекой.

– Боже мой, молодой человек! Вы даже не побрились! – крикнул он вслед, когда я поднимался по лестнице.

– Ты его спровоцировал, – объяснила Фиона, когда я рассказал ей о столкновении. Она лежала у меня в постели, одетая в ночную сорочку с оборками, и предвкушала еду.

– Как ты можешь такое говорить? – вступил я в спор. – Я лишь ответил на его замечание, и только потому, что не хотел казаться грубым.

– Ах ты, лицемер! Ты прекрасно понимаешь, что намеренно его завел. Ты с невинным видом задаешь ему простенькие вопросы насчет того, как получить прибыль с использованием дешевого труда…

– …только потому, что он утверждает, будто он социалист, – сказал я. – И не хватай второй кусочек ветчины: каждому поровну.

– Ты – чудовище. Знаешь, я ненавижу грибы. – Она облизала пальцы. – Что ты делаешь для того, чтобы иметь больше оснований называться социалистом, чем отец?

– А я вообще никакой не социалист, – отвечал я. – Я – фашист. Я все время тебе это повторяю, но ты не слушаешь.

– У моего папы свои понятия о социалистических идеях, – сказала Фиона.

– Он отказывается иметь дело с французами, боится американцев, никогда не нанимает на работу евреев, полагает, что все арабы мошенники, а единственный русский, который ему нравится, – это Чайковский. Где же братство людей?

– Большая часть этой тирады адресована мне, – заметила Фиона. – Папочка долго сердился, с тех самых пор, когда я получила рекомендацию на работу от Сайлеса Гонта. Это родственник со стороны матери, а папочка всегда с ним не ладил.

– Понятно.

– Когда я слушаю рассуждения отца, как это происходило вчера вечером, мне кажется, будто я вступила в коммунистическую партию. А ты?

– Нет. Мне хочется предложить твоему отцу сделаться ее функционером.

– Нет, серьезно, дорогой.

– Чтобы пополнить ряды коммунистической партии?

– Ты понимаешь, что я имею в виду: пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. Папочка только болтает об идеях социализма, но на деле ничего не предпринимает.

– Ты никуда от него не денешься, если заделаешься коммунисткой, – сказал я. – Твой отец выпишет чек и купит всю эту шайку-лейку. А потом продаст их пустырь для митингов под строительство офисов.

– Залезай обратно в постель, – предложила Фиона. – Мы с тобой опоздали теперь на завтрак, так что не вижу особого смысла вставать.

Фиона редко упоминала о политических пристрастиях отца, а также не слишком распространялась о своих собственных. Если за обеденным столом затевался разговор о политике, она сидела, отрешенно уставившись в пространство, либо старалась перевести беседу на детей или на рукоделие, либо