я видел Варинию на экране. Лучше любой знатной римлянки в этих роскошных белых одеждах…

А эти кушанья на столе! Какое-то экзотическое желтое желе, еще что-то. Вариния отказывается есть (было даже немного жалко). А рядом с ней – высокий, надменный, властный, с безжалостно римским профилем Марк Красс. Он был велик в своей римскости. Когда я позже читал книгу Джованьоли, а затем и «Жизнеописания» Плутарха, там Марк Красс описан как полноватый, жуликоватый, жаждущий славы, не слишком умный и плохо воспитанный торгаш. А тут Лоуренс Оливье сыграл практически Юлия Цезаря (сцена в сенате, когда он забирает диктаторскую власть, это подтверждает) – умного, сильного, величественного тирана. Льва. У него была своя, львиная правда.

И сцена, когда Спартак дерется на мечах со своим другом. Невыносимая сцена – и по задумке, и по эмоциям. Чтобы спасти лучшего друга от мучительной смерти на кресте, его нужно убить. Быстро.

И смерть друга (его играет Тони Кертис). И прощание.

И распятие Спартака.

Когда толстяк везет сбежавшую Варинию прочь из города рабов и повозка останавливается у одного из крестов… Там вся дорога в крестах и умирающих рабах. Рим правит железной рукой. Рим все еще думает, что дело в недостатке жестокости…

И Вариния показывает новорожденного младенца Спартаку.

«Это твой сын, Спартак. Он свободен». Кажется, у всех в кинотеатре – у всех этих циничных и прожженных буйных подростков – навернулись на глаза слезы. Потрясающе.

Мы вышли из кинотеатра в жар, оглушенные и притихшие. Ярко, невыносимо ярко после полутьмы кинозала светило солнце. В ожидании посадки в автобусы мы расселись в тени кружком, как восставшие рабы в той сцене затишья, когда казалось, что все возможно, свобода рядом и восстание победит. И Спартак улыбался юной и смущенной Варинии… И ямочка на подбородке становилась еще заметнее.

Не люблю Кубрика, для меня он холоден и слишком рассудочен. И формален. Недавно пересматривал этот фильм и ругался про себя. Почти все в фильме казалось мне беспомощным, и слабым, и натянутым. Я смотрел и посмеивался – удивительно, как в детстве тебя может увлечь подобная ерунда. А потом посреди поля мертвецов вставал раб и говорил:

– Я Спартак!

И у меня опять свело затылок и по спине пробежал холодок. Как когда-то в том далеком кинотеатре. Я снова был там, среди италийских холмов. И это я говорил:

– Я Спартак!

И верил в это. Чертова магия кино.

Живи вечно, Спартак.

Король шахмат

Это случилось, когда я во второй раз ездил в лагерь.

За окном солнце, все рамы распахнуты, жарко, белые шторы трепещут, а в палате скучает за шахматной доской незнакомый пацан. Из соседнего отряда, что ли?

Я взял книжку. Хоть почитаю спокойно, пока в животе булькает и сожалеет о гибели в юном возрасте зеленая алыча. Все наши на улице, так что не будут мешать своей трепотней.

– Эй, – сказал вдруг незнакомый пацан. Посмотрел на меня исподлобья. – Ты в шахматы играешь?

Я неопределенно пожал плечами. Не будешь же объяснять, что для меня игра в шахматы – тяжкий труд, а никак не развлечение от нечего делать. Вдобавок я ненавижу проигрывать, поэтому буду мучительно продумывать десятки ходов вперед, и к финалу игры с меня десять потов сойдет.

Я даже в шахматный кружок поэтому не записался. Там, в Вартовске. Мой лучший друг Андрюха Башкирцев записался, Ромик, Руслик Нуриев, еще кто-то из нашего класса. И теперь они ходили толпой два раза в неделю в пятиэтажку на пути из школы, в Андрюхином дворе. А я провожал их до входа и шел дальше, к себе домой. Читать книжку.

– Сыграем?

Зачем? Здесь, в лагере, устраивали турнир на звание Чемпиона лагеря. Играли все со всеми. Я не записывался, а многие из нашего отряда записались. Мне было все равно.

– Да ну, чего-то неохота, – сказал я.

– Боишься?

– Еще чего!

И тут я понял, что сам подставился.

– Давай по-быстрому сыгранём.

– Ну если только по-быстрому, – протянул я.

– Давай. Я уже фигуры расставил.

Я пожал плечами, сел за стол и классически пошел пешкой.

И как-то удивительно быстро и ненапряжно выиграл. Даже сам удивился.

Пацан сначала покраснел, потом побледнел.

«Чего он так переживает?» – подумал я. Это всего лишь игра. А я думал, это я ненавижу проигрывать.

– Давай еще раз, – сказал пацан.

– Да ну, неохота.

– Чего?!

Кажется, у него это в голове не укладывалось. Что я не хочу играть, например.

– Давай еще партию, – потребовал пацан. И снова покраснел.

Виханутый какой-то, подумал я.

И тут в палату кто-то вошел. Я обернулся. Это был один из наших. Серега, Серый, кажется. Сейчас уже не помню.

– Ну пожалуйста. Что тебе, сложно, что ли? – сказал пацан. И этот переход от требований до униженной мольбы меня добил.

Я вздохнул.

– Ладно, еще одну.

Мы расставили фигуры. Загадали, кто какими играет. Я вытянул белых. Не знаю почему, но я всегда больше любил играть черными. Но тут не повезло.

Я пожал плечами, двинул вперед пешку. e2-e4. Пацан надолго задумался, затем тоже пошел пешкой. Совершенно стандартный ход. «Ну, елки. Если он так каждый раз думать будет, мы до вечера не закончим». Я быстро переставил фигуру.

Серого, кажется, заинтересовала игра. Он подошел ближе, встал рядом. Ах да. Он же вроде тоже играет.

Когда пацан в очередной раз надолго задумался, Серый толкнул меня в плечо.

– Ты чего? – зашептал он. – Это же чемпион лагеря!

– Да ладно. Гонишь?

– Зуб даю.

– А че он тогда здесь делает?

Но тут мне стало не до разговоров. Чемпион взялся за меня всерьез.

Собрались зрители. Из нашего отряда, из других… «Зачем Серый мне это рассказал? – думал я в отчаянии. – Я же так спокойно играл… Не напрягаясь». Оказаться в центре внимания я совсем не рассчитывал. Болельщики горячо обсуждали позицию на доске, нас с чемпионом и давали советы. Особенно старался Серый. Я прямо устал от его настойчивой дружеской поддержки. «Лошадью ходи, ага-ага». А главное, мне стало тяжело играть. Чертов Серый. И чертово желание победить.

Вскоре у меня спина взмокла от напряженной работы мысли. Я просчитывал миллион вариантов.

Я играл всерьез.

Я выиграл.

Чемпион помедлил и положил короля на доску. Сдаюсь. Лицо у него было бледное и осунувшееся. Позже я видел, как он бесцельно слоняется по двору…

Несколько секунд я не мог в это поверить.

Наконец-то все закончилось!

Я пошел и лег на койку. Сил не было совсем.

Больше в лагере в шахматы я не играл.

* * *

Вернувшись