визитку на столик рядом с телефоном и ключами, раздеваюсь, просто сбрасывая с себя одежды, как листья капусты, прямо на пол. Переступаю горку вещей и обессиленно падаю лицом в подушку. И мгновенно засыпаю…

— Ну, и как все прошло? — спрашивает Марат, вальяжно раскинувшись у меня в кресле, в том самом, в котором еще вчера нагло лишил меня девственности. — Расскажи.

— Как прошло? Замечательно! Я пришла к нему и отдалась, как вы и велели. Просто раскинула перед ним ноги и позволила себя поиметь. Что уж мне теперь. Какая разница, если я теперь самая обыкновенная шлюха.

— Да, ты теперь абсолютно такая же, как и все остальные. Он трахает кого-то и хочет тебя. Ты будешь трахаться с ним и хотеть меня. Одно и то же.

— Ну трахаться и хотеть — не одно и то же. Я не хочу и не буду хотеть вас.

— Будешь, куда ты денешься.

— Никогда! — самоуверенно отрезаю я. — Пройдет месяц, как мы и договорились, и все, я свободна. И про машину забудем, как и обо всем остальном!

— А это уже я решу! Если мне понравится то, как ты себя этот месяц вела.

— А чего бы вам не понравилось? Я сделала все так, как вы приказали. И вы были правы, мне даже понравилось, — развожу руками и закатываю глаза.

Марат поднимается, подходит ко мне и поднимает мое лицо, смотрит в глаза несколько секунд, затем замахивается и бьет меня ладонью по лицу так, что я отлетаю и плашмя падаю на пол. А на губах чувствую медный привкус.

— Не смей мне лгать, грязная сука! Ты ослушалась меня и не дала парню, а это уже минус из моей копилочки лояльности к тебе. А ты должна была понять, что меня сердить нельзя. Я накажу тебя так, как ты и представить себе не могла. Я не буду нежен и ласков. Ты будешь молить меня о пощаде, скулить, как собака, и ползать у моих ног, слизывая пыль с туфель. Но я не сжалюсь. Ты сама накликала на себя эту беду. Ты плохая, плохая и непокорная сука.

Марат кричит и подходит ко мне, снова заносит руку для удара. Но я зажмуриваюсь, не хочу, не могу этого видеть. Боль. Страх.

— За что? Я ничего не сделала.

— Вот именно! — кричит он, и мою щеку снова обжигает проникающая в самую глубину боль…

Просыпаюсь от собственного крика и не сразу, но, к огромному счастью, осознаю, что это все был лишь сон. Паршивый, дурной, но все же лишь сон. Несколько минут еще сижу и пытаюсь прийти в себя, даже отдышаться — настолько фигово стало. И только когда легчает, спускаю с кровати ноги на освежающе прохладный пол. Иду в ванную комнату с полузакрытыми глазами и сразу становлюсь под душ, не слив из системы первую, холодную воду. И она, окатив меня всю, мигом включает и прочищает мозги. И возвращаюсь в квартиру я уже с совершенно новыми мыслями и планами на этот день. Я все же встречусь с Костей. Сделаю, как мне велел Марат, но не совсем так. Довольно с меня этого всего. Пришло время раз и навсегда распутать этот клубок, состоящий из множества разноцветных нитей.

* * *

— Привет, проходи. Будешь что-нибудь?

Осторожно ступаю через порог уже за какое-то время ставшей для меня родной квартиры, которая в один миг превратилась абсолютно чужой и враждебной. Снимаю туфли и прохожу по знакомому ковру с высоким ворсом. Перед глазами вспыхивают воспоминания нашего здесь последнего с Костей разговора. И хоть прошло уже несколько дней, но ощущения такие, будто все это было только вчера или даже сегодня. Зажмуриваюсь и отгоняю плохие мысли. Сегодня все будет иначе. И все закончится.

— Нет, спасибо.

— Признаться, я надеялся, но думал, ты уже не перезвонишь. Папа говорил…

— Костя, — обрываю его, — послушай, пожалуйста.

— Погоди минуту. Дай я скажу. Я должен. — Видя, что я выдохнула, присела слушать на край журнального столика в зале и положила барсетку, он делает пару шагов ко мне и останавливается. — Я должен извиниться перед тобой. Я дурак. Наговорил тебе сгоряча столько неприятного, ужасного. Но я не хотел. Я просто вспылил. Все это неправда, что я собирался… Ну ты понимаешь.

— Понимаю, — говорю, хотя на языке крутится совсем противоположное. Но я ведь не для выяснения отношений сюда пришла. — Я не держу на тебя зла. И пришла сказать тебе это.

— Так ты меня прощаешь? — радостно восклицает Костя и подходит ко мне еще ближе. — Спасибо тебе, Настюш! Я не подведу тебя. Больше не подведу никогда, даю слово.

Ох уж эти слова. Раньше я бы им еще поверила, но теперь.

— Да, Костя, я простила. И отпустила.

— Отпустила? Родная, ну что ты такое говоришь? Я хочу быть с тобой, я люблю тебя, — лепечет он и касается кончиками пальцев моей щеки. А я… А я ничего не чувствую. Совсем. Никакой неприязни, отвращения. Только холод. К нему. — Посмотри на меня. Ты мне веришь?

— Не знаю, честно, не знаю. Но это больше и не важно. Пойми, я хочу побыть одна.

— Но я не хочу тебя терять, любимая, — шепчет он и точно так же, как его отец, поднимает мое лицо пальцами за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. И точно так же, как старший, тянется за поцелуем.

Отворачиваюсь, но его и это, видимо, устраивает, и его губы приходятся мне в щеку и соскальзывают на шею.

— Костя, не нужно. Перестань. Я пришла сказать, что…

— Милая, не прогоняй меня. Я так тебя люблю. Ты единственная, кто мне нужен, кто всегда был нужен.

Он крепко прижимает меня к себе и расстегивает змейку на легком летнем платье. Снимает его с моих плеч. А я понимаю, что слишком мягко начала этот разговор и отталкиваю парня:

— Нет, Костя! Ты слышишь меня? Все кончено. Я пришла, чтобы окончательно расстаться. Поставить точку в этих неправильных, нездоровых отношениях, понимаешь? — Мой голос дрожит, срывается, будто я вот-вот расплачусь. Но копию отца уже ничто не заботит. Перед ним красный флаг, цвета платья, которое я обеими руками прижимаю к себе. — Зря я сюда пришла. Дай мне пройти.

— Ты сама не знаешь, что говоришь. Мы любим друг друга, — как заведенный продолжает он и снова хватает меня в охапку, впивается в кричащие губы своими и силой сдергивает с меня платье. Толкает на кровать, держа руки, ложится между ногами, обездвиживая меня и набрасывается с поцелуями, такими колкими, болезненными, жесткими. Берется за лифчик