держал ее всю последнюю неделю. Я слышу их голоса из коридора, и от этого беспокойство внутри меня только усиливается, поэтому я спускаюсь по лестнице и иду на кухню.

Это оказывается огромной, мать ее, ошибкой, потому что Джейс сидит на диване в нашей кухне, совмещенной с гостиной. Хотя "сидит", это, наверное, мягко сказано. Он то играет в видеоигру, то проверяет телефон, то встает, чтобы взять бутылку виски, стоящую перед ним на столе, то пьет из наполненного стакана, то беспорядочно крутит в воздухе одной из своих бит и проводит пальцами по волосам. И все это менее чем за минуту.

Я практически чувствую неугомонную энергию, излучаемую его телом. Она настолько сильна, что воздух практически вибрирует от нее. И настолько разжигает хаос в моей собственной душе, что у меня руки чешутся вытащить нож и метнуть его в ближайшее окно, дабы просто услышать, как разбивается стекло.

С тех пор как я обнаружил Алину голой и застрявшей в той раздевалке, я чувствую себя не в своей тарелке. Мне следовало бы поаплодировать девчонкам, которые так над ней подшутили, но вместо этого я чувствовал только ярость. Я не могу избавиться от воспоминаний о том, какой уязвимой она выглядела, когда я ее нашел. И я, кажется, не могу забыть, как, блять, идеально она выглядела, когда на ней была только моя футболка. Я также не могу выбросить из головы ее слова. Не могу забыть разочарование и безысходность в ее глазах, когда она сказала мне, что у нее нет никакой свободы.

Я даже представить себе не могу, каково это. Я всегда делал все, что хотел, и да поможет Бог тому, кто попытается меня остановить. Но похоже, у Алины никогда не было возможности сделать свой собственный выбор. Это, должно быть, ужасно.

Ошеломленный шок пульсирует во мне.

Неужели я только что... кому-то посочувствовал?

Я хмурюсь и рывком открываю холодильник. Нет, я не сочувствовал ей. Я не способен на это, и к тому же, у меня просто нет таких эмоций. Я просто анализировал ее душевное состояние. Да, именно так. Я анализировал его, потому что в ее словах была одна вещь, которая меня зацепила.

Она сказала, что люди относятся к ней как к хрупкой вещи. Я знаю, на что это похоже. Правда, не в том смысле, который она имела в виду. В моем случае это больше похоже на то, что люди боятся, что я сойду с ума. Что если они скажут что-то не то, остатки моей человечности разлетятся вдребезги, и я превращусь в разъяренного психа, который будет убивать всех и вся вокруг. И под "ними" я подразумеваю своих родителей. В частности, мою мать.

— Кейден, — говорит Джейс, сидя на диване, и возвращая меня к реальности.

Я понимаю, что все еще стою с открытым холодильником и просто смотрю в него. Нахмурив брови, я снова захлопываю дверцу. Банки и контейнеры звенят и гремят внутри от силы удара.

— Ты в порядке? — Спрашивает Джейс будничным тоном.

Он повернулся на диване, чтобы оказаться лицом ко мне. И хотя выражение его лица такое же непринужденное, как и тон, я знаю его достаточно хорошо и могу заметить беспокойство в его глазах.

Я чертовски ненавижу это. Я — холодная и устойчивая скала, которая выдерживает все их эмоциональные всплески. А не наоборот.

— Я ухожу, — заявляю я, направляясь обратно к двери.

— Хочешь, чтобы я...

— Нет.

Прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, я уже иду по коридору и выхожу за парадную дверь.

Я просто хочу причинить кому-нибудь боль. Мне нужно причинить кому-нибудь боль. Мне нужно увидеть страх в чьих-то глазах и понять, что их жизнь в моих руках.

И я точно знаю, на ком хочу отыграться.

На Михаиле Петрове.

Если бы он не был такой невыносимой маленькой сучкой, я бы никогда не нацелился на Алину. А если бы я не нацелился на Алину, то никогда бы не начал понимать, что она чувствует. Потому. Что. Я. Не. Испытываю. Никаких. Эмоций.

Так что теперь Михаил Петров заплатит за те события, которые он спровоцировал.

Шагая по жилому району, я подхожу к входной двери Петровых и бью по ней кулаком. Через несколько секунд Антон распахивает ее.

— Михаил, где ты... — он замолкает, его серые глаза расширяются, когда он понимает, кто я.

Мои глаза сужаются. Значит, он ждал Михаила. Тогда это означает, что Михаила здесь нет. Ну что ж. Полагаю, сойдет и его младший брат.

Я наношу ему удар кулаком в челюсть.

От удара его голова дергается в сторону, и он отшатывается назад.

Ступая за ним в коридор, я поднимаю ногу и бью его в живот, а затем отталкиваю назад. Он еще не успел оправиться от моего первого удара, поэтому этот удар отправляет его на пол. Воздух с шумом вырывается из его легких, когда он ударяется спиной о светлые деревянные доски пола.

Он пытается откатиться в сторону, но я снова наступаю.

На его лице отражается тревога, когда я падаю ему на грудь, прижимая его к полу. Он замахивается кулаком, целясь мне в лицо, но я блокирую удар предплечьем. Удар вибрирует в моих костях, но я его почти не чувствую. Я отталкиваю его руку в сторону и бью другим кулаком ему в челюсть.

Его щека ударяется об пол, а голова резко поворачивается в сторону.

Воспользовавшись моментом его дезориентации, я выхватываю нож и приставляю его к горлу.

Он вскидывает обе руки и хватает меня за запястье, пытаясь помешать мне вонзить лезвие ему в горло.

На его лице вспыхивает ужас.

Этот вид питает мою душу и отчасти успокаивает бушующую в ней бурю.

Свободной рукой я отрываю его руку от своего запястья. Сопротивление уменьшается вдвое, и мой нож тут же приближается к его горлу.

Страх и паника вспыхивают на лице Антона, и он дико извивается подо мной. Но это бесполезно. Я и крупнее, и сильнее его.

Острие моего ножа касается горла Антона.

Он тут же перестает сопротивляться. Неподвижно лежа подо мной, он смотрит на меня, в то время как его грудь вздымается в панике.

— Я могу прикончить тебя прямо здесь, малыш Петров, — говорю я, и каждое мое слово сочится угрозой.

Антон пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.

Да это и не важно. Я упиваюсь страхом, который он не может скрыть, и наслаждаюсь осознанием того, что все его существование лежит у меня на ладони.

Еще