над ним звезда, и не спустился дракон. И был он прислонен к груди матери, уже знавшей губки младенца: Юл был третьим в семье аэлльского строителя Тира. Третий — так его прозвали с самого рождения. И ползать, и ходить он научился в свой срок, не отставая и не перегоняя сверстников. И, когда он начал говорить, в семье появился четвертый брат, а когда написал первое слово, родилась сестра.

Но было и иное. Будь его родители чуточку повнимательней, не ускользнуло бы от них то, что Юл, лежа в колыбели, не всегда трогает ручкой раскрашенные цветные шарики, подвешенные над ним и радостно позванивающие от прикосновений. Иногда они вдруг начинают подрагивать и звенеть сами, под влиянием лишь пристального, совсем недетского взгляда маленького Юлы.

Юлу было подарено не только это. Он с рождения чувствовал близких ему людей… Мать часто по делам уходила из дома, и если Юл вдруг вспоминал о ней, то несчастная Лина, уже будучи на базаре или у приятельницы, неожиданно начинала мучиться мыслью о том, что забыла прикрыть огонь в очаге, или оставила тесто, или… Причин было множество, каждый раз ее сознание находило очередную, лишь бы для самой себя оправдать безотчетное стремление домой.

Разум Юла был подобен зеленому побегу: в какую сторону согнешь, в ту и будет расти. И необычные силы, проснувшиеся в ребенке, могли надломить его, превратить малыша в домашнего тирана или вообще разрушить неокрепшую психику. Могли, если бы не проснулось одновременно с этими магическими способностями еще одно чувство — сострадание.

Юл ощущал боль близких людей. Она мучила его, как своя собственная. Он видел болезнь. Мало того, иногда мог изгнать ее. Вскоре сострадание заполнило всю его жизнь. И у Лины пропала вдруг странная зависимость от дома, а у Тира, ни с того ни с сего, рассосались синие вздувшиеся узлы на ногах, и вскоре он забыл, что такое трость.

Чужая боль, навалившаяся на пока еще слабого мальчишку, заставила Юла избегать человеческого общества. Едва научившись читать, он спрятался от нее в библиотеку, в книги, где можно было спокойно жить в мирах далеких и бесплотных, скрытых за вязью букв. Маги, фэйры, туоры, герои волшебных историй были его друзьями.

Долгое время родители даже не подозревали о том, что скрывает в себе тихий, нелюдимый Третий.

— Третий будет книжником, — говорил отец. — Расскажи-ка нам какую-нибудь историю…

И Юл старательно пересказывал. Он оказался неплохим рассказчиком, и взрослые слушали его с не меньшим удовольствием, чем дети.

— Третий, сын строителя, станет аэтоном, — сказал раз отец. — Я порой вижу, вижу все, что он рассказывает.

И однажды Тиру все же довелось увидеть малую толику того, что скрывалось в тишине и покое Третьего.

Как-то Юл, уверенный в своем полном одиночестве, сидел за столиком кухни и играл оставленной ему чашкой с молоком. Он заставлял ее вертеться, перепрыгивать через препятствия из столовых ложек и ножей. Чашка была урром, молоко — наездником, а ложки — барьерами. Он так увлекся, что не заметил в окне застывшее от ужаса лицо отца. Подняв глаза, мальчик встретился взглядом с Тиром. Чашка остановилась. Пришел в себя и отец. Через секту он влетел в кухню.

— Юл, сынок, что ты делал?

— Ничего… Играл.

— Я видел, — произнес Тир.

— Но ведь это никому не принесет вреда.

— Не принесет. Но ты лучше этого не делай, хорошо?

— Хорошо, отец.

А через несколько дней в город приехал известнейший во всем Коронате аэтон — Мастер Ким Конгский. И Тир, не пожалев денег, взял Юла на представление.

Юл давно мечтал послушать настоящего аэтона. Однако незамысловатая история, представленная старым человеком, совсем не похожим на того Знаменитого Аэтона, посещавшего Юла в мечтах, немного разочаровала мальчика. Он ожидал чуда, а это представление было даже скучнее, чем чтение интересной книги. Когда действо закончилось, отец подвел его к Мастеру:

— Уважаемый Мастер, мой сын умеет рассказывать истории так, что мы их видим подобно тому, как видели сейчас твою, сказал Тир. — Я — простой строитель и ничего не понимаю в вашем деле. Но мне кажется, что мой сын не пойдет за мной… Может быть, ты, уважаемый, уделишь ему немного времени и хотя бы скажешь, способен ли малыш?

— Такой маленький… Как тебя зовут?

— Юл, сын Тира, — ответил мальчик, которому едва исполнилось восемь иров.

— Хорошо, Юл, покажи мне что-нибудь.

— Только я не умею играть на этом. — Юл указал на инкрустированную перламутром итару аэтона.

— Ничего, ничего, малыш, можно и без итары. Не бойся. — В сочном голосе аэтона слышалась доброжелательность.

Юл не боялся.

Он попытался представить ту же историю, что только что показывал сам Ким. Он представил и самого аэтона, и как он рассказывает свою историю. Юл старался, и ему понадобилось всего несколько минт. Время словно растянулось, проглатывая его рассказ. И еще, рассказывая, он почувствовал язву, ядовитой змейкой свернувшуюся в желудке аэтона, нашел и затянул ее…

— Да… — Старик встал и положил руку на голову мальчика.

— Я плохо показал?

— Нет, малыш, ты показал хорошо. Очень хорошо… И ты можешь стать неплохим аэтоном… Но… — Ким задумался. — Это быстро тебе надоест. Скажи, ты ведь рассказываешь, потому что это интересно твоим родителям, твоим братьям и сестрам? Тебе самому нравится рассказывать?

— Да… Раз им нравится…

— Раз нравится им, значит, надо… — повторил аэтон. — А если бы им не нравилось?

— Не рассказывал бы… Сам себе, наверное. Иногда.

— Спасибо, Юл, отдохни пока. А мы в сторонке поговорим с твоим отцом.

— Я не стану твоим учителем, — вернувшись, ответил Мастер. — Ты можешь стать неплохим аэтоном, хорошим врачевателем, хорошим строителем или ученым. Однако тот путь, который выбрала тебе Судьба, гораздо труднее. Но тебе он по силам…

Юл уже знал, что сейчас скажет Ким: «Маг!»

— Маг, — произнес аэтон. — И если ты не против, я могу найти тебе учителя из магов Рунского Круга Света.

Юл был полон такой светлой радости, что еще немного, и, казалось, он бы взлетел. Он хотел, он очень хотел стать магом.

— Отец, мама?.. — Юл вопросительно посмотрел на Тира.

— Мы будем рады твоему счастью, — бодро произнес отец. Но глаза его были полны печали.

Так Юл стал учеником Фэрина. Так он вошел в Том-Магион, и теперь, прожив больше четверти века, что для мага — младенческий возраст, он по-прежнему считал себя учеником. Считал, в первую очередь, потому, что чувствовал сильную привязанность к учителю: незримая пуповина еще не была перерезана до конца.

Что же касается Силы, то Юл превосходил не только всех обучающихся в Том-Магионе, но и