обманом. И не по приказу службы…. Они оставили в нем… во мне только то, что посчитали необходимым для думающего механизма Им нужен был синтезиолог. А сам Киор превратился во вредную примесь, ушел в отходы.

— Если бы они сделали так, ты бы ничего не узнал об этом.

— Мне рассказал Пютер..

— Не верю! — перебил шут. — Стихи! Почему они не стерли их?!

— Не хотели лишать Киора привычной духовной среды, боялись получить из трансмутационной камеры импотента от науки. У них уже имелся печальный опыт — Гален. Такое же производное от Киора, как и я. От настоящего Киора теперь сохранилась только матрица в архивах службы безопасности. Но ты вспомнил стихи, и что-то повернулось во мне.

— Время под колоколом. Девиз академии хомологии до ее разгона службой. Под этим девизом прошла большая часть нашей жизни. Мы ведь дружили, Киор.

— Я не Киор, и я не помню этого. Может быть, ты все-таки попробуешь уйти?

— Я остаюсь. Карлос промедлил, и я хочу исправить его ошибку.

⠀⠀

Огонь, которому стало тесно внутри дома, с шумом выплеснулся из окон первого этажа. Толпа, с каждой минутой растущая, торжествующе ухнула.

— Чем они лучше Голоха, Пютера Галена, меня? Чем? — Киор рванул узкий ворот рубахи — дышать было нечем. — Мы — нелюди! А они — люди? — Они еще не люди. Но у них еще есть шанс вылупиться в людей, а у нас нет даже шанса умереть. Мы передоверили свою судьбу матрицам, мы вертимся по кругу, знаем все наперед и потому не живем. Мы отказались рожать детей — зачем нам дети, если трансмутационная камера всегда готова омолодить нас и заодно освободить от вредных примесей? Но за такое бессмертие надо платить — и мы забыли, что значит ждать и надеяться. Мы разучились жертвовать! Нас хватает только на болтовню о своем великом предназначении и — больше ничего. Даже те кто все понимает, не могут переступить через себя. Все мы преступники и жертвы, все мы соучастники предательства… — Шут закашлялся, давясь дымным воздухом. — А выхода нет! Нет! Мы прошли свою точку возврата! Выхода нет — вот в чем дело!

Огонь возился за стеной — трещал, постанывал и неумолимо полз вперед, глотая по дороге все, что может и не может гореть.

— Выход есть — начать сначала. Голох понял это и использовал по-своему. И ты тоже понял, но не хочешь признаться даже себе. Почему ты перестал передавать информацию?

— Когда стало ясно, что это — новое ответвление, я подумал, что мы не имеем права мешать им. Я подумал а вдруг они смогут…

— Нет, ты думал по-другому: тебе захотелось превратиться в одного из них но это оказалось так трудно, что легче стало умереть! Вот мы с тобой и умрем!

Из-под двери побежали быстрые струйки дыма.

⠀⠀

Толпа, достойная изощренной кисти Хиеронимуса Босха, смотрела на гигантский костер — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с любопытством. Рядом с секретарем великого инквизитора стояли, задрав головы, стрелки. На случай, если кто-нибудь появится на балконе или крыше, они имели четкий приказ стрелять без промедления — дабы колдуны не успели превратиться в птиц и ускользнуть от справедливой кары. Дон Мануэль твердо решил не оставлять в живых нежелательных для себя свидетелей.

Дом, большой, неповоротливый зверь, вздохнул, в глубине его что-то загудело; обрушились перекрытия и в лицо рассвету взлетели оранжево-красные брызги огня. Искры обожгли небо, и оно, рассвирепев ударило по городу гибким хлыстом ливня, который укротил пламя и понесся дальше, стучась в окна и барабаня по крышам. Он долетел до Алькасара и разбудил короля. Карлос проснулся раздраженным и усталым, будто вообще не ложился. До завтрака он едва ли проронил несколько слов — лишь приказал разыскать купцов, предлагавших сделку Диего. Даже известие о пожаре, угрожавшем спалить город, не всколыхнуло Его величество. Он по-звериному тревожно вслушивался в шум дождя за толстыми стенами и молчал. Воздух пронизанный серым светом, который попадал в трапезную со двора, казался густым, как вода, горевшие в изобилии свечи только подчеркивали его неестественность. Придворные, стоявшие у стены, были похожи на рыб в аквариуме, и он, Карлос II, Его католическое величество, большеголовая рыба, одетая с головы до ног в черное, сидел, мрачно жуя, под малинового цвета балдахином и смотрел перед собой, поверх громадных псов, лежащих посреди комнаты. Там, куда глядел король, обычно располагались шуты, но сейчас там никого не было. Собаки, чуя запах пищи, нервно дрожали ноздрями — ждали подачки. Нервничали, ревниво следя друг за другом, придворные: Карлос во время трапезы всегда беседовал с кем-нибудь из них, и это служило верным признаком монаршего благоволения; каждый надеялся, что король заговорит именно с ним. И король заговорил:

— Где Себастьян? Почему я не вижу Себастьяна? — спросил он неожиданно громко. Ему не ответили.

— Где Себастьян? — повторил он так громко, что вздрогнул, стукнув алебардой, гвардеец у дверей. — Где Себастьян? Где?!

Карлос обвел трапезную мутными от гнева глазами, но больше ничего не сказал. Только сжал побелевшими пальцами попавшийся под руку бокал тонкого стекла Бокал хрустнул, и на скатерть сбежала капля благородной королевской крови.

⠀⠀

№ 9-10

⠀⠀

Урсула ле Гуин

Тест «С»

По-моему, то, что сделал д-р Спики, замечательно. Да, он замечательный человек. Я в этом убеждена. Я убеждена, что людям необходимы убеждения. Не знаю, как бы я жила без убеждений.

И если бы д-р Спики не был убежден в правоте своего дела, он, наверное, ничего бы не сделал. Разве хватило бы у него мужества? То, что он сделал, доказывает его подлинную искренность.

Было время, когда многие сомневались в чистоте его помыслов.

Говорили, что он стремится к власти. Ложь! Единственное, к чему он всегда стремился, — это помочь людям, сделать мир лучше. Диктатором его называли те же люди, которые утверждали, что Гитлер — сумасшедший, и Никсон — сумасшедший, и все вожди в мире — сумасшедшие, и гонка вооружений — безумие, и варварское использование природных богатств — безумие, и вся мировая цивилизация — безумие и самоубийство. Они всегда так говорили. И о д-ре Спики они говорили то же самое. Но разве не он остановил все это безумие?