Петрович слегка поклонился, давая понять, что аудиенция окончена. — Мой Император ждет от меня фактов, а не иллюзий. Желаю вам приятного вечера. И искренне желаю, чтобы ваши надежды когда-нибудь оправдались.

Он плавно, но властно взял меня под руку, и мы отвернулись от онемевшего лидера французских роялистов, оставив его в кругу поддакивающих льстецов.

Когда мы отошли к буфету, где было чуть тише, Василий Петрович взял бокал вина и с наслаждением вдохнул его аромат.

— Блестяще, Анна, — негромко сказал он по-русски, и его глаза лукаво блеснули. — Вы ударили его прямо в больное самолюбие.

— Он невыносим в своей слепоте, Василий Петрович, — я покачала головой, чувствуя глухое раздражение. — Он живет в выдуманном мире. Он думает, что Бонапарт — это недоразумение, которое рассосется само собой. А Бонапарт в это время перекраивает карту Европы.

— Пусть думают, что хотят, — граф Воронцов отпил вина, и его взгляд стал жестким, оценивающим. В нем читался масштаб человека, мыслящего континентами. — Моя задача как посла — гарантировать, чтобы наш Государь Павел Первый не заразился этой лондонской слепотой. Русские штыки не должны быть слепым орудием в руках этих обанкротившихся французских принцев. Если мы и будем бить Бонапарта, то только ради интересов России. А Артуа...

Граф презрительно окинул взглядом нарядную толпу эмигрантов.

— Артуа может и дальше править своим бумажным королевством здесь, на Саут-Оди-стрит. Главное — чтобы они держались подальше от нашей реальной жизни.

глава двадцать четвертая

глава 24: Ярмарка тщеславия и правила лондонского «Тона»

Тысяча семьсот девяносто шестой год близился к концу. Пока Континентальная Европа умывалась кровью, кроилась штыками Бонапарта и содрогалась от крестьянских бунтов, островная Великобритания жила в параллельной реальности.

Здесь, за надежным щитом Королевского флота, правил не террор и не пушки, а всемогущий, безжалостный и ослепительный «Тон» (The Ton) — узчайший, герметичный круг высшей аристократии, диктовавший Империи, как одеваться, с кем говорить и как разоряться с достоинством.

Для Василия Петровича, облеченного властью Чрезвычайного и Полномочного посла Российской Империи, и для меня, его законной супруги, интеграция в этот мир была не просто развлечением. Это была дипломатическая необходимость.

Лондонский «сезон» подчинялся строжайшему расписанию, нарушить которое было большим преступлением, чем государственная измена.

Каждый день ровно между четырьмя и шестью часами пополудни мы совершали обязательный ритуал: выезд в Гайд-парк.

Наша новенькая, открытая коляска лондонской работы, запряженная парой безупречных вороных, неспешно катилась по Роттен-Роу. Архип, облаченный в строгую ливрею без излишней позолоты (в Англии ценили сдержанность), восседал на козлах с поистине монументальным достоинством.

— Посмотрите налево, Анна, — негромко, не меняя вежливой полуулыбки, произнес Василий Петрович. Сегодня на нем был безупречно скроенный синий редингот, но на груди, как тонкий намек на статус, поблескивала звезда ордена Святого Андрея. — Лорд Джерси. Вчера в клубе White's он проиграл за карточным столом свое поместье в Девоншире. В фаро. Ставки дошли до десяти тысяч фунтов за талию.

Я чуть повернула голову, изящно наклонив кружевной зонтик. Лорд Джерси, гарцующий на великолепном гнедом жеребце, выглядел воплощением беззаботности. Он приподнял цилиндр, приветствуя нашего посла.

— И он улыбается так, словно выиграл в лотерею, — едва слышно отозвалась я, отвечая на поклон легким кивком.

— Это и есть главное правило «Тона», душа моя, — усмехнулся граф. — Проигрывать целые состояния с каменным лицом. Они могут спустить фамильные драгоценности за ночь в кости или вист в клубах Brooks's или White's, но утром обязаны выехать в Гайд-парк с безупречно повязанным галстуком. Мой внутренний дипломат торжествует: люди, подверженные таким страстям за карточным сукном, невероятно уязвимы и разговорчивы. Пара партий в вист с союзниками мистера Питта-младшего дает мне больше информации, чем десяток официальных приемов в Уайтхолле.

Вечером арена боевых действий менялась. Мы отправлялись в Королевский театр на Хеймаркет — слушать итальянскую оперу.

Впрочем, слово «слушать» здесь было категорически неуместным.

Мы арендовали просторную ложу бельэтажа на весь сезон. Когда мы вошли в нее, театр уже гудел, как гигантский, разодетый в шелка и бриллианты улей. На сцене надрывалась итальянская сопрано, но ее голос тонул в гуле сотен бесед.

Опера в Лондоне была местом не для музыки, а для демонстрации статуса. Люди сидели спиной к сцене, разглядывая друг друга в лорнеты. Здесь заключались политические альянсы, разрушались репутации и завязывались романы.

Едва мы заняли свои места, как двери нашей ложи начали непрерывно открываться. Британские пэры, министры и дипломаты спешили засвидетельствовать свое почтение представителю великой северной державы.

Василий Петрович виртуозно вел светскую беседу, легко переходя с английского на французский. Он обсуждал скаковые породы лошадей с герцогом Бедфордом, цены на индийские специи с директорами Ост-Индской компании и, между делом, аккуратно вплетал в разговор интересы петербургского двора, создавая вокруг себя ауру всемогущества.

А я, обмахиваясь веером, вела свою партию. Моей задачей было очаровывать их жен.

— Вы уже получили ваучеры в Almack's, графиня Воронцова? — поинтересовалась леди Мельбурн, заглянувшая к нам в ложу в антракте. Ее взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул по моему платью из серебристого сатина и остановился на нитке безупречного русского жемчуга.

Клуб Almack's на Кинг-стрит был Святая Святых лондонского общества. Туда нельзя было купить билет ни за какие деньги мира. Пропуски — «ваучеры» — выдавались исключительно комитетом леди-патронесс, самых влиятельных и снобистских женщин Англии. Быть отвергнутым ими означало социальную смерть.

Я позволила себе мягкую, абсолютно уверенную улыбку. Мой внутренний кризис-менеджер прекрасно знал, как работать с элитарными клубами.

— Разумеется, леди Мельбурн. Графиня Ливен любезно прислала нам их еще вчера, — ответила я, упомянув жену другого влиятельного дипломата. — Признаться, я слышала, что правила там строже, чем при дворе нашего покойного короля Людовика в Версале. Говорят, они могут закрыть двери перед носом самого герцога Веллингтона, если он опоздает на пять минут или явится в панталонах вместо бриджей?

Леди Мельбурн удовлетворенно рассмеялась. — О, это сущая правда! Порядок превыше всего, моя дорогая.

Когда она удалилась, Василий Петрович наклонился ко мне, делая вид, что подает оброненную программку.

— Вы превосходно держите удар, Анна. Леди-патронессы вас уже боятся и уважают.

— Это забавная война, Василий Петрович, — я обвела взглядом сверкающий, гудящий зал театра. — Подумать только... В Париже головы катятся с эшафота, французские эмигранты живут на подачки, а эти люди готовы стреляться на рассвете в Уимблдон-Коммон из-за карточного долга или неосторожного слова в клубе. Они прячутся в приватных кабинках садов