— Давай ещё пять минут полежим, — Матвей потянулся за телефоном, но положил его обратно, увидев мою улыбку.

Чемодан, стоявший у шкафа, и уже куплены билеты на Москву. Но пока только дыхание друг друга, колючая радость предстоящей дороги, нежность в каждом прикосновении.

Вещи у бабушки, прощание с сестрой, аэропорт, родной город, съёмная квартира — всё это казалось сном, пока мы опять целовались, нежились.

Он забрался сверху, устроился между моих ног.

Всё натёрто, но хотелось ещё. Ещё… С каждым толчком жар внутри немного успокаивался. Секс нравился, желание держалось на уровне страсти, хотелось ещё чего-нибудь… И с ним можно пробовать.

Где-то через час, всё так же лёжа в постели, Матвей начал смеяться, как только я произнесла слово — «поспешим». Он, ухмыляясь, ловко целовал меня в нос, затем в лоб, потом снова в нос. И я первая нашла в себе силы, взяв его за руку, скатилась с дивана, увлекая за собой.

Душ совместный, опять же с сексом.

На кухне, торопливо разливая чай, с трудом заставляла себя не смотреть на Матвея.

— Много, у меня жжёт уже все.

Ничего не ответил, только обнимал.

— Я такси вызвал, поедем.

Решила не краситься к бабушке и Алле. Джинсы, широкая кофта и небрежность в причёске неожиданно привлекли внимание парня больше, чем яркий макияж и откровенные шмотки. Старался за руку держать.

В коридоре Матвей помог застегнуть ветровку, руки неловко путались в рукавах, и снова короткий трепетный поцелуй.

Я быстро накинула шарф, и, хлопнув дверью квартиры, побежали по лестнице, смеясь над своей суетой.

Такси ждало у подъезда. В салоне тесно и уютно: в чужой машине пахло морем и лимонной свежестью. Играла музыка и болталась «вонючка» над лобовым стеклом. Работали дворники. Матвей переплетал пальцы, и всё вокруг переставало существовать. Он смотрел на меня, не отрывая взгляда.

Дорога до бабушкиного дома заняла немного больше времени, чем обычно, но это только плюс: можно побыть рядом, вдохнуть родной запах его волос, тихим голосом рассказать о чём-нибудь несерьёзном. И вообще я не хотела бабку видеть. Бабушку… Что-то я развязалась совсем. От истомы и злиться не могла.

Лёгкая тревога и волнение затерялись среди ласковых прикосновений и приятного изобилия времени. Любовь словно окутывала нас коконом, не выпуская ни одной дурной мысли наружу.

Я посмотрела в окно. Мимо проносился город, знакомые дворы, балконы и деревья.

И мне вроде бы и грустно прощаться: дом и улицы казались особенно родными. Иногда взгляд задерживался, и я оглядывалась на дома. Но рядом Матвей, а впереди — Москва, столица, новое дыхание, новые знакомства и вдохновляющая неизвестность. Мама!

Грусть осталась позади, а впереди светлый, звонкий, почти летний воздух, полный предчувствий и надежд.

Матвей чего-то улыбался, вроде натянуто.

— Что опять натворил? — в шутку спросила у него. — Что вид такой виноватый?

Он резко кинул на меня колкий взгляд. И я перестал улыбаться. Но тут же мой боец смягчился и вскинул одну бровь.

— Даже так? — усмехнулся он. — Уже видишь, что я готовлю нечто для тебя?

— Что-о? — немного растерянно посмеялась я, ткнув его в плечо слабым маленьким кулачком.

— Я вчера разговаривал с твоей бабушкой. Она попросила предупредить тебя, что сегодня к ней придут твой отец с... ну, с его женой.

Слова повисли в воздухе, и между нами сразу возникла новая напряжённость. За окном город по-прежнему сверкал зеленью и умывался дождём, а в машине уютно и прохладно, но я резко отстранилась и отвернулась.

Внутри всё сжималось. Было мучительно неприятно думать об отце и особенно о мачехе, чьё появление отрезало что-то важное в моей жизни.

Я люблю маму, доверяю сестре и лишь немного, по привычке, тянусь к бабушке, но мысль о встрече с отцом вызывала протест.

Это не просто непонимание, это почти ненависть: когда родители становятся чужими людьми.

Матвей осторожно поцеловал мои пальцы.

— Я буду рядом всё время. Или... если не хочешь их видеть — сразу уйдём. Но это правильно. Мне надо попросить твоей руки.

Не отвечала.

Чем ближе дом бабушки, тем яснее становилось: сегодня прощаюсь не только с городом, но и с частью своей прошлой боли. Чего тогда папу не увидеть?

12

Я упрямо смотрела в окно, и пальцы слегка дрожали. Привыкла в сложных ситуациях стараться быть взрослой: держать спину прямо, говорить нейтрально, не показывать эмоций. Но внутри всё равно жил тот обиженный ребёнок, кто когда-то ждал от отца любви и заботы, а потом замкнулся и научился защищать себя молчанием.

Молчание для меня не просто тишина, а настоящая граница и стена между мной и чужими людьми. А папа уже чужой.

И я решила замолчать, не произносить ни слова, чтобы не выдать свою горечь. А то можно заплакать, показать, что я всё ещё ребёнок. Единственный способ сохранить достоинство — стать непроницаемой стеной.

Так переживаю агрессию, защищаюсь от обиды. Но снаружи просто молчу и смотрю в окно — упрямая взрослая для всех, кроме самой себя.

Тихая бабушкина гостиная сегодня вдруг преобразилась: она больше не казалась холодной и неживой. В ней стало светлее, чем обычно. Сквозь кружевные занавески лился почти летний свет. Солнце после дождя особенно ясное.

— Хочешь вернёмся? — обнял меня Матвей.

Отрицательно мотнула головой.

Он звучно выдохнул.

— Всё плохо, да?

И не получил ответ.

Матвей с изумлением наблюдал за тем, как Алла, младшая сестра, не умолкала ни на минуту.

Ей пятнадцать, и, наверное, внутри у неё всё дрожало — старшая сестра уезжала так далеко, в Москву, и неизвестно, что будет дальше. И мама там же.

Она бегала по комнате, то весело рассказывала что-то нелепое, то вдруг начинала расспрашивать Матвея о столице. Иногда Алла словно с завистью ловила мой взгляд.

За её лёгкой болтовнёй скрывались тревога и желание не терять связь. От нервов Алла не замолкала и сгрызла так старательно отращенные ногти.

Мне пришлось обнять её крепко.

— Часто буду приезжать. А потом ты ко мне.

Атмосфера удивительно спокойная и светлая, но я продолжала молчать, что волновало Мотю.

Бабушка суетилась, что-то поправляла на столе, аккуратно раскладывала чашки и тарелки на праздничной скатерти. Поднос с ватрушками, а чайник уже пыхтел.

Мои вещи аккуратно сложены у входа, чемодан уже застёгнут, и в воздухе витало предчувствие отъезда, но никто не говорил об этом вслух.

И вдруг звонок в дверь. Комната на мгновение замерла. Бабушка, привычно вздохнув, поспешила открыть.

На пороге появился отец — высокий, грузный, с тяжёлой поступью.