с меня на маму. И тут, всего на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то человеческое, но не тепло, не нежность, а глубокое, безоговорочное внимание. Кивок в сторону мамы был едва заметен, но наполнен смыслом. Он слушал и внимал к маме…

Он её любил!

Его лицо оставалось непроницаемым. Он стоял не двигаясь вообще, создавая ощущение границы. Его присутствие было физическим барьером между мной и мамой.

Мужчина был совершенно чужеродным! А мама за него хваталась.

Может, как я за Матвея.

Симаков протянул мне руку.

— Здравствуйте, — прошептала я, — а вы кто?

— Я жених вашей мамы, куратор. Я помогаю ей избавиться от зависимости и прийти к нормальной жизни. И мы поженимся. Да, Елена Вячеславовна? — отрапортовал мужчина.

— Да, я полностью согласна, давно хотела. Да. Замуж. Я… — Мама протянула мне большой и красивый подарочный пакет. — Это вам с Аллой, я купила нижнее бельё.

Я пакет взяла, не отрывая удивлённого взгляда от…

Отчима?

Куратор — это человек, который морально поддерживает, наставляет на путь истинный, даёт советы и делится опытом с алкоголиком. Чаще всего куратор и подопечный обмениваются телефонными номерами, чтобы быть на связи. Люди могут быть совершенно разными: любого пола, возраста, живущий в любой точке страны.

Докурировал!

****

— Простите, Серафим Сергеевич, я могу с мамой поговорить?

— Только при мне, потому что я действительно куратор, — сказал Симаков.

— Хорошо, — не на ту напал!

Спишь с моей мамой, будешь со мной считаться!

— Мама, ты должна понять. Тысячи детей сейчас в данный момент умирают по всему миру! И не все родители так реагируют, как отреагировала ты. Я понимаю, ты бы могла какое-то время действительно повыпивать, но… Но так, чтобы в стельку каждый день. Что ты творила, и это не оправдать ничем. Ты словно обезумела. Я понимаю, что папа поступил подло, но мы же были, мы пытались тебя поддержать. А мы не твои дети?! Тот ребёнок умер…

Мне самой больно. Зачем я это говорила? Потому что она протрезвела и мне нужно было сказать…

Я не могла это держать в себе!!!

— Дело не в детях, — мама оглянулась по сторонам. — Пока нет Аллы, я скажу тебе кое-что, потому что ты взрослая, и, возможно, ты должна знать. И Серафим Сергеевич прямо вот докапывался до меня, хочет узнать почему. Там произошла трагедия, — она вздохнула. — Мы попали в аварию. Грузовик врезался в машину. Кузов автомобиля странно деформировался, что получается, защитил меня. Но я не могла двигаться, только головой крутить. Водитель прямо у меня на локте мёртвый склонился. Он истекал кровью, уже не двигался, а Данил он сидел в специально оборудованном кресле.

Мама вся съёжилась, наморщилась, будто ей было физически больно, словно её кто-то палкой тыкал. И Серафим Сергеевич, видя это, погладил её по спине, чуть освобождая от напряжения.

Он её поддерживал, а не я.

Хотя я могла бы… Что-то мешало.

Потеря младшего брата ведь для меня тоже стала источником глубокого и мучительного горя. Едким, острым чувство пустоты, одиночества. Ведь было же! Иногда даже чувство вины появлялось, которое мы всем уродливым семейством на маму перекинули. Поэтому она не выдержала!

Мама впала в тяжёлую депрессию, фактически спилась. И от этого, даже при наличии бабушки и Аллы, я чувствовала себя ещё более одинокой и беззащитной, лишённой полноценной поддержки в лице матери. Поэтому губы в алой помаде, чёрные стрелки до висков и секса всякого и много…

Это как эмоциональное «оцепенение», когда я жила на автомате, и установках своей тусовки.

Я только с Матвеем проснулась, и сейчас… Слёз не сдержать, её слова были очень страшными.

Мама посмотрела на мои туфли, болезненно морщилась. Хваталась за руку Серафима Сергеевича и с силой её сжимала, ей нужна была поддержка.

— Данил, брат твой, маленький трёхлетний, ты помнишь его таким. Он же не сразу умер. Спасатели приехали не сразу, да и он застрял. У него было повреждено лицо. И ты знаешь… Пробито плечо. Сломаны пальцы, и ручка, ножка вывернуты. И ребёнок не умер от болевого шока. — Она подняла на меня глаза. А в них бесконечное горе, ужас и мрак того момента. — Данил умер от потери крови. И все эти пятнадцать минут он звал меня на помощь. Он кричал: «Мама! Мама, помоги! Мамочка моя ножка! Мамочка мне больно!» А знаешь голосок такой, и это он так рано начал говорить… Мальчики же не всегда так рано развиваются. А он прямо целыми предложениями молил меня о помощи. Пятнадцать минут ада. Я только головой могла крутить, не шевелясь. Через какое-то время я начала кричать от беспомощности, от того, что я не могла больше видеть и слышать своего изувеченного, в фарш покалеченного малыша, изуродованного этой аварией… Ничего не могла сделать! Ничем помочь! Я совершенно беспомощная! Я… Послушай. Три года прошло, до сих пор закрываю глаза, вижу его. Закрываю уши и слышу его детский вопль. Как он молит, как он просит до хрипа, чтобы я хоть что-то сделала. Как он жалуется мне, что ему больно, что болит ручка и болит ножка. Я кричу: «Данил! Данил, поговори со мной! Маленький, поговори со мной, только не молчи!». Он всё-таки замолчал. Вся кровь вытекла. Побледнел, и спасатели, уже вытащили труп. Ты понимаешь, Эля, алкоголизм он бывает разный. Некоторые от тяжести жизни чуть-чуть пьют по вечерам в течение многих лет. А мне нужно было сразу. Сразу, потому что ничто не помогало, никакие таблетки. Мне нужно было до бессознательного состояния доходить, чтобы не слышать его голос, чтобы не видеть его.

Я стояла вся в слезах, дышать не могла. Смотрела на мамочку мокрыми страшными глазами, и губы мои дрожали.

Мама тоже плакала. Но как-то опустошённо и спокойно.

Мама!!! Как ты это пережила?!

Мамочка!!! Прости меня!!!

— Почему не рассказала мне? — вот что я сказала вслух, тварь я бездушная.

Серафим обнял маму, и та улыбнулась, цепляясь за него.

— Надо понять, — она, посмотрела в его обеспокоенные глаза. — Все говорят, что женский алкоголизм не лечится, на самом деле нет разницы: мужчина или женщина. Просто я повторюсь, некоторые пьют по чуть-чуть, но каждый день. И алкоголизм может протекать незаметно, а потом вылезти из него крайне сложно. А я вот так прямо сразу на дно бутылки нырнула. Ну, я уже все. Я не пью год, Элла, это правда. И не собираюсь.

— Пообещай мне кое-что, — прошептал Серафим Сергеевич, натянуто, улыбаясь, взял её за хрупкие плечи и заглянул в глаза.

— Что угодно, — пожала, она плечами. —