прямо скажем, не лучший собеседник. Если бы я могла, вставала бы исключительно после полудня, но, увы, всегда находится пара-тройка дел, которые нужно сделать пораньше, словно весь мир устроен для жаворонков назло совам.

– Разве отпуск не создан для того, чтобы наконец отоспаться?

Я попыталась изобразить на лице улыбку:

– Только если у тебя нет дедлайна.

– Для человека, у которого он на носу, ты слишком много времени тратишь на решение чужих проблем. – Есения прихватила со стола свою сумку и собралась уходить.

Я пожала плечами. Не говорить же ей, в самом деле, что она, должно быть, единственный человек, который, находясь рядом со мной, рисковал оказаться обескровленным меньше, чем остальные, из-за мерзкого душка мокрой шерсти от одежды и кожи. И к тому же она фигурировала в странном файле, который объявился на моем ноутбуке.

– Такой уж я человек, – только и сказала я вслух.

– Психологи такое поведение называют «комплексом спасателя».

– О. – Я усмехнулась, понимая, что подобными словами скорее можно охарактеризовать Марка, чем меня. – Мне казалось, ты филолог, а не психолог.

– Никогда не знаешь, куда подашься еще через десять лет. Полезно интересоваться всем вокруг понемногу. Как иначе понять, что действительно твое, если смотреть только в одном направлении?

– Чтобы рассуждать на такие философские темы, мне точно для начала потребуется стакан крепкого кофе.

– С молоком или без?

– А насколько он здесь паршивый?

Есения поморщилась и неоднозначно покачала рукой в воздухе, подтверждая мои опасения. Впрочем, а чего я ожидала от местечка с ворчливой управляющей, если не жженной до углей арабики?

– Тогда с молоком. И побольше.

* * *

Когда новая знакомая отправилась на поиски кофе, я поднялась из-за стола, где друг на друге возвышались раскрытые книги, и переместилась за свободный. К счастью, все это время в библиотеке были только мы с Есенией, и опасаться, что кому-нибудь еще потребуется место, не приходилось. Расположившись за ноутбуком, я подняла крышку. Экран загорелся приветственным сообщением. Я, как обычно, ввела пароль и попала на рабочий стол. Ярлыки файлов и папок усеяли экран.

Раскрыв блокнот с записями Есении, я принялась изучать разрозненные записи, вспоминая наши с ней рассуждения, почему та или иная приведенная цитата могла пригодиться в будущем. Разобравшись, что к чему, я кликнула на рабочем столе на привычную программу для текстовых документов и уже собиралась приступить к переносу материалов, как наткнулась глазами на список недавно открытых файлов. Первой строчкой шло название того самого черновика романа, который явно был написан кем-то еще, но никак не мной. Разве возможно, что файл сохранился в списке после удаления? Можно было спросить у Марка: во всем, что было связано с компьютерами, он понимал намного больше меня. Однако любимая ходячая энциклопедия об устройстве технических приблуд в данный момент находилась где угодно, но только не среди тяжелых стеллажей из цельной древесины, поэтому разбираться предстояло самой.

Затаив дыхание, я кликнула на файл, мечтая о том, чтобы на экране выскочило сообщение об ошибке, ведь прекрасно помнила, как удалила злосчастный текст, который нервировал меня своими совпадениями, но, к моему сожалению, файл открылся – белые страницы вновь наполнились словами. Строчка за строчкой.

Мой взгляд цеплялся за имя Марка. Оно повторялось из абзаца в абзац, заставляя что-то внутри меня стягиваться в тугой узел. Предчувствие неотвратимой беды покрыло плечи тяжелой вуалью, цепляясь за кожу. Чужой голос внутри воплем из тьмы предупреждал: не читай! Но разве я могла?

В горле образовался ком. Пальцы непослушно касались тачпада. Кончики дрожа скользили по гладкой поверхности, пролистывая документ вглубь мучительно медленно.

Вот я вновь наткнулась на запись, как в библиотеке появилась Есения, и начала читать более вдумчиво. Поначалу мне казалось, что текст ничем не отличался от прочитанного ранее, но стоило дойти до описания, как я заговорила с Есенией, строчки стали меняться на глазах, будто кто-то резво переписывал их прямо сейчас, документируя реальность. Что за чертовщина?

Когда ты сам – магическое существо, каждое событие, расходящееся с нормой, заставляет навострить уши. Что, если это дело рук клана? Что, если ты перешла дорогу кому-то более сильному? Вопросы вереницей кружились в моей голове, один бредовее другого. В конце концов, разве может текст обладать такой властью, которая позволила бы ему предсказывать и дублировать происходящее? Это же абсурд. И все же что-то заставляло меня читать дальше.

В любом романе есть своя кульминация. Нечто, ради чего была создана история, а герой встал на нужный путь и изменился. Человеческая жизнь не работает как сюжет для романа: из нее можно взять лишь малую ее часть, разрозненные эпизоды, в зависимости от того, какую цель автор преследует в итоге, какую мысль он стремится донести. Даже если этот документ был призван напугать меня кем-то из клана, лишь бы я на пушечный выстрел не приближалась к делам Совета после смерти отца, эта мера казалось лишь жалкой попыткой.

Подумаешь, пересказ моего дня. Подумаешь, кто-то внимательно следит за нашим отпуском и поспешно переносит события на бумагу.

Я старалась успокоить себя, бегло продолжая читать строчку за строчкой, но голос внутренней тревоги становился все громче. Если за мной действительно следил Совет, то они узнали о Марке. Узнали, что дочь погибшего при загадочных обстоятельствах главы клана запятнала себя отношениями с человеком – сосудом с кровью, который ни на что больше не годен в их глазах. Разменная монета, которой платят за право вечно бродить по этой земле.

Среди вечных связаться со смертным равносильно тому, чтобы купить в магазине очередную игрушку: она приносит радость на короткий срок, а потом отправляется в невзрачную коробку, где уже покоятся подобные однодневки без права вновь оказаться в руках хозяина.

Игрушки множатся и очень быстро остаются в памяти лишь размытым пятном. Потребность в них угасает быстрее, чем вкус клубничной жвачки. Конечно, некоторые из подобных мне использовали людей не только для забавы, но и для иных целей, как когда-то и мой отец. Его тянуло к смертным женщинам из-за тепла и легкости, что поначалу окутывала его в отношениях сладким туманом и кружила голову. Он рассказывал, как упивался их смехом и улыбками. Простотой вещей, жестов и событий, которым избранницы способны были радоваться, как невинные дети, ведь для них все казалось новым, и ему, наблюдавшему за течением времени больше трех столетий, это было приятно. Отца восхищал эффект новизны в отражении влюбленных глаз, чистота эмоций. Вот только она угасала, стоило ему открыть перед очередной женщиной свою истинную сущность.

Вечность манила других своими тайнами и