крепче обвили мою талию, знакомые напряженные складки залегли меж бровями.

– Я знаю. Хотел тебе сказать, меня… в общем, я пойду тоже.

Я отшатнулась, ударилась спиной о противоположную стену и прижалась к ней, вцепившись пальцами в холодный камень.

– Почему? Ты ведь оруженосец сэра Бретеля, а он останется тут, при матушке.

– Я понадобился капитану королевской охраны. Мне уже семнадцать, я самый опытный из оруженосцев и вполне могу быть бойцом резерва. Сэр Бретель велел мне идти.

– Но ты не можешь! – возразила я. – Это ведь война, а не охота. Там опасно.

– Самую малость, – сострил он, и я едва удержалась, чтобы не отвесить ему пощечину. Должно быть, он это почувствовал, потому что подошел ближе, оторвал мои руки от стены и взял в свои. – Жизнь рыцаря в том, чтобы выполнять приказы. Я не могу не подчиниться. – Акколон склонил голову, пытаясь встретиться со мной взглядом, но я отказалась поднять глаза. Я могла думать лишь о том, что он не попросил меня вмешаться, хотя наверняка знал, что у меня есть шанс помешать его отправке.

– Морган, – сказал он на свой особый лад, хотя мое имя звучало теперь в его устах многозначительнее, было пронизано нежностью и настояно на наших общих тайнах. Я вздернула подбородок, вбирая в себя образ Акколона, лицо, которое всегда притягивало меня, пытаясь представить, что в последний раз вижу его изогнутую верхнюю губу, которая мне всегда так нравилась. Оруженосцев не несли с поля боя на носилках, как героев войны; если его потопчут лошади, или возьмут в плен, или он истечет кровью от удара меча, то просто растворится в безвестности. А я останусь в чистилище, которое создала сама, в плену укоренившегося и пустившего побеги в моем сердце чувства.

– Не тревожься, – сказал он, – я обещаю не погибнуть.

От уверенности в его голосе меня бросило в дрожь: эту старую ложь я уже слышала раньше. К моему ужасу, на глаза навернулись слезы, холодные, невольные, грозящие вот-вот пролиться.

– Мне надо идти. – Оттолкнув его руку от своего лица, я выбралась из коридора и устремилась прочь, стараясь подавить в себе слабость и невысказанное горе.

Большой зал был заполнен рыцарями, оруженосцами и другими воинами из расположенных поблизости полевых лагерей, воздух пульсировал накаленной мужской энергией. Люди сидели на скамьях, возбужденно переговаривались над отодвинутыми тарелками, из грязных, исцарапанных столешниц торчали ножи. Лающий смех и выкрики перекрывали слабые звуки лютней, доносящиеся с галереи менестрелей.

Я пробыла там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить матушке, что лягу пораньше, а потом смешалась с толпой и устремилась к главному входу. Проходя мимо оконной ниши, я услышала свое имя, произнесенное напряженным шепотом, обернулась и увидела наполовину скрытого тенью Акколона.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

– Жду тебя, – ответил он. – Мы не можем расстаться на такой ноте.

Я вздохнула.

– Ничего не поделаешь. Не твоя вина, что ты хорошо сражаешься и понадобился на войне. И не твоя вина, что я не могу вынести этой мысли, потому что… – я тряхнула головой, – просто не могу.

– Морган, пожалуйста.

Я вглядывалась в его лицо, такое опечаленное, полное тоски. Он совершенно не обращал внимания на окружавшую нас со всех сторон опасность. Оглянувшись через плечо, я подошла ближе, сунула пальцы в его ладонь, повела за собой, и мы незаметно выскользнули во двор замка.

Вечерний воздух бодрил, в нем чувствовалось приближение зимы. Бледно-красный серп Охотничьей Луны[13] проложил путь сверкающему звездному шлейфу, вереницей ангелов разрезающему тьму. Мы с Акколоном перебегали от одного затененного участка к другому, пока не нашли безопасное место в длинной, увитой виноградом беседке посреди слабо освещенного участка с садиком и огородом.

– Пообещай мне еще раз, что не погибнешь, – сказала я. – Поклянись своей жизнью.

От этих слов на его губах появилась улыбка, которая нравилась мне больше всего, медленная, завораживающая.

– Клянусь, – сказал он. – Клянусь чем тебе угодно.

Нас окутывал запах увядших трав, холодный и какой-то смутно знакомый, он вызывал в воображении морозные дни и заснеженные ели, меховые плащи и послеполуденные полеты соколов в льдисто-голубом небе, а еще ревущий в очагах огонь, пряное вино и задернутый толстый полог, отделяющий долгими ночами кровать от окружающего мира. И вот теперь Акколон уедет куда-то от всего этого.

– У тебя есть теплые меха? – спросила я, внезапно озаботившись. – На севере не как тут, там четверть года снег и мерзлая земля. Как ты согреешься?

Он нежно улыбнулся и коснулся моей щеки.

– Буду думать о тебе, конечно же. Мысль об этом лице согреет меня, где бы я ни был.

– Дурачок, – пробормотала я, как всегда поддавшись чарам его озорного юмора. – Может, это наш последний шанс побыть наедине, а ты все зубоскалишь.

– Тогда скажите, госпожа моя, чего вы от меня хотите. Я желаю лишь одного – угодить вам.

– Ах, если бы только это было правдой. – Я улыбнулась, ожидая, когда он притянет меня к себе. Его чуткие руки гладили мне спину, путаясь в волосах. Он поцеловал меня, и я ощутила вкус медового вина на его губах, сладкого, неразбавленного.

Если бы я только могла остановить это мгновение, впитать сущность Акколона в свою, чтобы сейчас нам не пришлось расстаться и, быть может, никогда больше не встретиться, лишь потому что так решил ополчившийся против нас мир-разлучник.

– Ты должен вернуться, – проговорила я, вжимаясь лицом в его грудь.

– Я вернусь. Ради тебя. – Он приподнял мне подбородок и снова поцеловал меня. – Я люблю тебя, Морган, ты должна это знать.

Я уставилась на него. В порыве чувств он опередил меня, украв признание, которое я твердо намеревалась сделать. Но это было неважно; он сказал о том, что ощущала и я тоже, и все остальное не имело значения.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я. – Сильно, слишком сильно.

Я снова поцеловала его, прижалась теснее, почувствовала, как он еще крепче обнимает меня, и мы застыли, плоть к плоти, сокрушенные, задыхающиеся, в тепле, которого хватило бы, чтобы растопить морозы тысячи зим.

Я услышала эти звуки раньше Акколона; бряцающие, назойливые шаги больше чем одной пары ног. Я вскинула голову и прислушалась, стараясь понять, удаляются они или приближаются.

– Что такое? – спросил Акколон. Я поднесла палец к губам, потому что раздались голоса.

– Он сказал, во двор выскочила с каким-то парнем. Боже мой, они даже за ручки держались!

Это был мужской голос, грубый, с северным акцентом. Другой голос, чуть моложе, произнес:

– А что за парень?

– Он не разобрал, слишком много кубков опрокинул сегодня. Но клянется, что это была леди Морган, а в доме ее не видать. Сэр Ульфин послал людей обыскать помещения.

– Ну