кушетке, неодетой, Маши рядом нет, зато есть Марьиванна. Почему-то я не могу пошевелиться, отчего меня накрывает паникой.

— Машка сдохла быстро, а ты у меня помучаешься, гадина, — зло говорит Марьиванна. — Сейчас ты у меня узнаешь, что такое настоящая боль!

Что-то свистит, и меня затопляет такой болью, что я даже кричать не в силах, только хриплю. Я пытаюсь вдохнуть и не могу, а боль становится всё сильнее, сильнее, сильнее. Я чувствую, как ко мне подбирается ледяная бездна, как становится холодно, очень холодно, перед глазами совсем темно, но я всё пытаюсь вдохнуть и… просыпаюсь на маминых руках.

— Маленькая, проснись, сейчас лекари приедут, проснись, малышка, — повторяет плачущая мама, а я всё не могу вдохнуть.

Мне больно, больно в груди, на ней будто лежит бетонная плита. Я понимаю, что умираю, но пытаюсь вдохнуть, что-то сделать, и тут вдруг мне становится чуточку легче. Сквозь туман, застилающий взгляд, я вижу, что сестрёнка пытается что-то сделать, но, по-моему, уже поздно. Поэтому я прощаюсь с ней, с мамой, уже почти не движущимися губами, я прощаюсь…

В тот самый миг, когда я покоряюсь, потому что силы иссякают, в нос вдруг начинает дуть ветер, помогая мне вдохнуть, потом что-то звонко щёлкает, и я чувствую: уходит ощущение тяжести. Мне по-прежнему нелегко, но я уже могу потихоньку дышать. Правда, боль не унимается, она, правда, не такая, как во сне, но буквально рвёт меня сзади, и я стону, не в силах сдержаться.

— Так, стоп! — командует Варин голос. — Серёжа, ну-ка, поверни её!

— Мать честная! — восклицает Сергей, повернув меня на бок. — Это что за сказки такие?

— Это странно, — отвечает ему врачиха. — Ну-ка… дай ей…

Мне что-то вливают в рот, отчего я засыпаю, едва успев сглотнуть. В этом сне боль сразу куда-то девается, и я чувствую облегчение. А ещё мне хорошо и очень легко дышится, так, что я совсем не хочу отсюда возвращаться обратно в реальность. Но, наверное, у докторов своё мнение на этот счёт, поэтому вскоре мне приходится открыть глаза.

— Так, — произносит Варя, появляясь прямо передо мной. — Быстро рассказывай, за что ты себя так невзлюбила?

— Я не знаю… — растерянно отвечаю ей, потому что вопроса не понимаю.

— Плохой себя считала? — допытывается она. — Ругала себя? За что?

— За истерику… — отвечаю я ей, вздохнув, потому что опять становится стыдно. — И что лишила Машеньку родителей своей истерикой…

— Дать бы тебе! — почти рычит Варвара, но она точно не хочет ударить, просто испугалась за меня почему-то. А почему, я не понимаю. — Тебе нельзя о себе плохо думать, ругать себя и вообще желать, чтобы тебя побили. Это понятно? Сил у тебя много, вот и формируешь ты самопроклятье. Только попробуй мне ещё так сделать!

— Ой… — я не знаю, что такое «самопроклятье», но понимаю, что своими плохими мыслями всё сама натворила. Мамочку вот заставила плакать… Может, и правильно…

— Вот, Серёжа, видишь? — показывает докторша на что-то пальцем, а потом ударяет меня по щеке. Совсем не больно, но очень звонко. — Я кому сказала, не думать о себе плохо?

— Но я не умею… — хнычу я в ответ, не из-за удара, а потому что действительно не получается.

— Надо учиться, а то погибнешь и сестру с собой утянешь, — строго говорит Варвара, отчего я плачу.

Меня сразу же бросаются утешать, а я стараюсь не ругать себя даже мысленно, что получается не слишком хорошо. Почему-то я постоянно возвращаюсь к мысли, что я плохая девочка, раз всех волноваться заставляю. Стараясь взять себя под контроль, понимаю, что у меня не получается, отчего плачу ещё горше. А докторша ещё говорит, что легко не будет, на что Сергей отвечает, что никто и не ждал. Интересно, а этот тот же Сергей, который принц, ну, то есть царевич? Эти раздумья отвлекают меня от мыслей о том, что я заслужила, поэтому я вдруг засыпаю совсем без снов.

* * *

Маму я сильно напугала, а главное, оказывается, что мне нельзя себя ругать, потому что тогда я себя проклинаю сама, а от этого и умереть можно. Доктор Варя ещё сказала, что если я умру, то и Машка долго не протянет, потому что у нас одна душа на двоих, но почему так, я не знаю. Когда мы подрастём немного, она разделится, но пока у нас с ней так, и мне нужно внимательно следить за собой.

Спина и попа заживают, потому что их отваром смазали, но порку я, получается, себе сама придумала, поэтому меня перебинтовали, и мы едем на рынок — очень срочно нужны обереги, которые меня от меня же защитят, а их специально подбирают, поэтому я и нужна. Но боли у меня уже нет, так что можно уже и ехать, а остаточная слабость не важна, потому что я в лодочке. Доктор Варя сказала, что пока лучше в лодочке, так раны тревожиться не будут. Хорошо, что Машка не видела… Ей не дали увидеть просто, а Таисия теперь держится за мою руку, потому что ей за меня страшно.

Мама приглашает всех в карету, и я выплываю из дома. Сёстры идут рядом, а я вижу настоящую карету, только без лошадей. Моя лодочка сама поднимается и вплывает внутрь, а потом туда же залезают и Машка с Таисией, и мама. Почему-то внутри остаётся ещё достаточно места, так что я даже могу смотреть в окно.

— Я больше не буду, — говорю я сразу всем, потому что… ну, понятно, почему.

— И не надо, — кивает мне мамочка, сразу же погладив.

Пожалуй, я её приняла. Увидев слёзы, эту панику в её глазах, я принимаю её родным человеком. Даже если я когда-нибудь об этом пожалею, сейчас я принимаю её. У меня действительно есть настоящая, сказочная мама. От этой мысли очень тепло, а ещё Таисия извиняется за то, что сорвалась. Ну она запретила мне плохо думать о себе, сказав, что, если мне это так нужно, она меня сама нашлёпает, но я сказала, что не нужно и что я теперь хорошая. Все с этим согласны, поэтому, несмотря на то что сестрёнки за меня боятся, пока всё хорошо.

Я смотрю в окно, наблюдая за людьми на улице, а меня гладят все попеременно. Ну, и сестрёнки, и мама, отчего я совсем не завидую уличным людям. Кажется, я становлюсь младше, как только понимаю, что приняла маму. Я не знаю, правильно ли это, но прежде, чем думать всякое, решаю спросить маму. Потому что она же лучше знает, правильно