– Э-э-эй! – позвал он, и против ветра ему почудился отклик. Пронзила леденящая, словно воды Залива, мысль: что, если никакого острова нет? Что, если Долговязый Бен Эвери жестоко подшутил, воспламенив их надежды? В любом случае, коль скоро клочок земли существует, он должен быть совсем рядом, иначе Эбенезер – покойник; волны толкали его в правильном направлении, но вдвое уменьшали эффективность гребков, а от низкой температуры перехватывало дыхание.

Минутой-двумя позже он был приободрён явственным криком впереди:

– Сюда! Я стою на дне!

– Макэвой? – окликнул поэт радостно.

– Да! Плыви! Не сдавайся! Где Бертран? Бертран!

Спереди и чуть правее Эбенезера долетел другой голос; много времени не прошло, а все трое уже отдувались и тряслись на тёмном галечном пляже.

– Хвала Господу, это чудо! – воскликнул лакей. – Быть дважды утопленными пиратами и дважды выброшенными живыми на остров в океане! Небось, если немного пройдёмся – опять встретим Дыропахаря!

Но Макэвой и Эбенезер были слишком удручены участью женщин, чтобы радоваться собственному везению. Поэт счёл за лучшее не говорить о прощальной угрозе капитана Эвери, коль скоро они не в силах её отвести, но даже при том ирландец поклялся посвятить остаток дней преследованию и убийству пирата.

В сравнении с мокрой одеждой на открытом воздухе, Залив казался тёплым.

– Надо спрятаться от ветра и развести костёр, – сказал Макэвой.

– Не выйдет, – апатично возразил Эбенезер. Теперь, когда он был в безопасности, мысли заняли судьба Анны и их последний разговор; поэт начал жалеть, что не утонул.

– Тогда построим шалаш, пока не замёрзли, – ответил ирландец.

Они поспешили вглубь острова, который оказался всего несколько сот футов в ширину; там нашли ладанные сосны, несколько карликовых кустов мирта и изобильный подлесок, но ничего подходящего для строительства шалаша; укрыться среди обнаруженного тоже не удалось. Подветренный склон казался немного уютнее, но и там немыслимо было выжить насквозь промокшими на сорокамильном зимнем ветру.

– Г-господи, господа, г-гляньте туда! – крикнул Бертран, трясясь от холода. – Там свет!

Действительно, поверх воды на востоке от них светилось нечто, представлявшееся освещёнными окнами. Определить расстояние было затруднительно, но, поскольку строение всяко казалось очень маленьким, Макэвой предположил, будто до него три-четыре мили. В виду недавнего возражения Эбенезера ирландец заявил, что развести костёр нужно немедленно – поджечь весь остров, если понадобится, дабы привлечь спасателей, иначе они ещё до рассвета будут мертвы.

– Давайте прочешем здесь всё, – предложил он. – Если не найдём ничего получше, то что за дело – выкопаем канаву и зароемся скопом под хвойными ветками. Пожалуй, нам следует прыгать и махать руками.

Они решили искать совместно, дабы скорее использовать то, что обнаружат. Один – на берегу, другой – в подлеске, а третий – с краю поросли покрупнее и гуще. Так троица направилась на север с подветренной стороны острова. Поиск казался тщетным: все ветки были мокрыми, а найдись сухие, никто так и не придумал пока способа их поджечь. Кроме того, растительность поредела ближе к северной оконечности клочка суши, протяжённость которого на поверку была около полумили.

Недалеко от мыска Бертран, патрулировавший подлесок, крикнул остальным скорее идти к нему, чтобы увидеть очередное чудо.

– Гляньте-ка, обо что я чуть ноги не переломал!

Перед ним лежал продолговатый чёрный предмет, в котором при пристальном рассмотрении узнали выброшенную на сушу индейскую шлюпку.

– Верой клянусь! – вскричал Макэвой, покопавшись внутри. – Тут даже весло! Её, должно быть, принесло бурей!

– Сомневаюсь, что она на ходу, – предупредил Эбенезер, заметив, что днище на несколько дюймов покрыто водой. – Но можно под ней укрыться.

– Нет, – воспротивился ирландец. – Она наверняка прочная, Эбен, иначе разве не вытекло бы всё? Послушай, давай попробуем добраться до тех огней! Но погоди… у нас только одно весло.

– Есть такой приём, называется «галанить»[402], – неуверенно предложил поэт. – Но Боже, Джон, прислушайся к ударам волн – похоже, это океан! Мы в пять минут потонем!

– Но если справимся, то спасёмся! – напомнил Макэвой. – Останемся здесь – наверное, умрём до рассвета, а если и нет, то кто сказал, что нас спасут утром?

Они быстро обдумали альтернативы, включая третий вариант – послать кого-то одного за помощью остальным.

– Кому-то из нас придётся грести, другому – вычерпывать, – отважился выступить Бертран. – Вместе мы погибнем так же славно, как порознь – правда, господа?

– Тогда, знаете ли, лучше утонем вместе, чем замёрзнем, – заявил Макэвой. – «Что скажешь ты, Эбен?»

Поэт вздрогнул и по мрачной улыбке спутника понял, что ирландец нарочно сформулировал вопрос так. На миг он позабыл о страшном холоде: он находился за столом в «Локетс», где взоры Бена Оливера, Дика Мерриуэзера, Тома Трента и Джоан Тост объединились со взглядом Макэвоя, чтобы обездвижить его; вновь, как тогда, Эбенезер ощутил, будто бремя выбора перекладывается на него, растягивает его во все стороны, словно шкуру в дубильне. То был странный момент: поэт чувствовал себя, как закалённый скалолаз, которого вернули на уступ, откуда он давным-давно упал и еле выжил; с тех пор без дрожи одолел многие другие, гораздо круче, но именно этот претворяет его кровь в водицу…

Эбенезер не без усилий отогнал воспоминание.

– Скажу, что мы попробуем добраться до дома. Ветер и волны позади – всё так или иначе будет кончено за час.

Каким бы жутким не было сие последнее замечание, оно подстегнуло всех к действию. Трое перевернули шлюпку, чтобы осушить, стащили её к воде и спустили. Макэвой оказался прав: стоячая вода плотно стянула стыки обшивки и киля. По предложению Эбенезера, который кое-что знал от Берлингейма о гребле, лакей и ирландец каждый экипировались половиной найденной на берегу тонкой доски, как для вычерпывания воды, которую наверняка наберут, так и с целью не дать лодчонке развернуться к набегающим волнам боком.

Поэт уже мало заботился о собственной безопасности, но груз ответственности камнем лежал на его душе. Он почти ничего не знал о том, что делал, а Бертран и Макэвой следовали его словам, от которых зависела их жизнь, будто Эбенезер был капитаном Кейрном! Впрочем, сколь бы ни казались убогими его мореходные способности, они явно превосходили таковые у обоих товарищей. И как бы ни тяготило поэта бремя, оно больше не было неведомым: он схватился с ним хладнокровно, будто со старым, хорошо знакомым противником, и задался вопросом, не загрубели ли его чувства, как руки подмастерья-каменщика от частых ранений.

– Пожалуй, вам двоим лучше быть спереди, чтобы не проседала корма. Если не выйдет галанить, то погребём, как дикари.

С грехом пополам они забрались в шлюпку, неистово дрожа, поскольку промокли заново; Эбенезер сумел отойти