ярдов на сто, отталкиваясь на мелководье, прежде чем стало необходимо закрепить весло между транцевыми уключинами и начать грести. К счастью, около мили пути пришлось на подветренную сторону острова; относительное спокойствие воды позволило поэту освоить искусство выставления весла под правильным углом и не потерять его. Однако вскоре суша осталась слишком далеко позади, чтобы служить прикрытием: шипящие волны накатывали с кормы – три, четыре, пять футов от основания до гребня; с налётом каждой казалось, что устрашённая шлюпка перевернётся, а потом её и вправду оттаскивало назад будто подводным течением. Эбенезер обмирал – как пить дать, зальёт корму! Но в последнее мгновение корма взмывала, и шлюпка летела дальше на гребне; борт, еле возвышавшийся, скрывался, вода хлестала через оба планшира; Бертран и Макэвой гребли, словно сумасшедшие, чтобы удержаться на плаву. Затем волна ускорялась, и шлюпка рисковала скользнуть назад в пасть настигающей. Каждый вал был новым кошмаром; казалось немыслимым, что они смогут выжить, и ещё более невероятным было то, что удачное преодоление волны не давало даже секунды передышки. Работа кормщика являлась особенно тяжёлой и сложной: хотя чистое движение шлюпки было всегда направлено вперёд, приближение каждой новой волны создавало эффект обратного хода; вместо того, чтобы грести, Эбенезеру приходилось использовать весло в качестве руля, чтобы шлюпку не развернуло боком к волнам, и при этом править задом наперёд, поскольку вода двигалась быстрее лодки. Галанить, делая гребок-другой, он мог лишь на гребне, но ни мигом дольше, иначе шлюпка грозила скользнуть к основанию следующей волны. Мужчины были быстро деморализованы до немоты; они трудились, как одержимые, и, когда сквозь тучи пробивалась луна, она высвечивала три поражённых ужасом лица, которые с огромными глазами таращились на монстра, их настигавшего.

О возвращении обратно на остров не могло быть и речи, так как даже если бы некое божество развернуло их, они не смогли бы идти против ветра. Но после, как показалось, доброго часа неимоверных усилий и пребывания на волосок от гибели – на самом деле прошло, пожалуй, не больше двадцати минут – свет, видневшийся впереди, ближе не стал. Хуже того, он заметно сместился на север. Сей удручающий факт первым отметил Бертран, что побудило его впервые за долгое время заговорить.

– Отец Всемогущий! Вдруг это корабль, а земли на многие мили нет?

Макэвой выдвинул альтернативную гипотезу:

– Возможно, ветер чуток сменился на северо-западный. Нам, наверное, придётся идти по берегу несколько миль.

– Есть вероятность даже приятнее, – сказал Эбенезер. – Я едва смею надеяться… но погодите! Слышите звук?

Они сделали паузу в работе, прислушиваясь, и чуть не попали под следующую волну.

– Да, это прибой! – радостно вскричал поэт. – Ни мы, ни свет не меняли курс – просто он совсем рядом!

Эбенезер хотел объяснить, что, хотя с острова они направились прямо на огни, их фактическая траектория немного отклонилась к югу; с расстояния в четыре или пять миль погрешность (возможно, всего в несколько сотен футов) была слишком мала, чтобы её заметить, но когда лодка подобралась совсем близко, угол между направлением их движения и светом увеличился до девяноста градусов. Однако не успел поэт растолковать, как волна больше обычного подбросила корму вверх и влево, выбив весло из уключин.

– Нас разворачивает! – предупредил он.

Остальные гребли своими дощечками без особой пользы. Эбенезер с размаху вставил весло обратно меж штырей и попытался восстановить положение кормы по отношению к волнам, повернув конец «румпеля» резко влево, как привык поступать, двигаясь задом наперёд. Однако его действия оказались не синхронизированными, поскольку гребень волны уже прошёл, оставив шлюпку на мгновение замершей во впадине – движение весла явилось по сути галанящим гребком и только ещё больше развернуло корму. Очередная волна ударила их прямо в правый задний борт, крутанула и наполнила лодку водой по щиколотку; следующая, пятифутовая в шапке из белой пены, влупила по траверзу, и они заново очутились в ледяном Чесапике. На сей раз, однако, испытание не затянулось – ноги тотчас погрузились в ил и водоросли, все трое обнаружили, что находятся меньше чем в дюжине ярдов от берега. Они побрели, опять и опять сшибаемые бурунами высотой по бедро, и наконец достигли суши, едва держась на ногах.

– Надо поторапливаться! – сдавленным голосом произнёс Макэвой. – Мы ещё можем замёрзнуть!

Со всей посильной скоростью, спотыкаясь и задыхаясь, они двинулись по берегу к своему маяку, теперь вполне опознаваемому – то были освещённые окна приличных размеров дома. Невдалеке от него, где берег соприкасался с лужайкой, стояла высокая ладанная сосна, у подножия которой всем троим бросился в глаза белый предмет, похожий на большой продолговатый камень. Эбенезер покрылся мурашками. «Ах, Боже мой!» – вскрикнул он и собрал последние силы, чтобы броситься вперёд и обнять надгробье. Слабого лунного света хватило для прочтения начертания:

Энн Боуэр-Кук

1645–1666

До Сего Места Помогал Нам

Господь.

Приблизились остальные.

– Что это?

Поэт не повернул головы.

– Моё странствие завершено, – всхлипнул он. – Я совершил полный круг. Молден там, идите и спасайтесь.

Поражённые, Бертран и Макэвой прочли надпись и, когда уговоры оказались тщетными, силой подняли Эбенезера с могилы. Встав на ноги, он не оказал сопротивления, но духом, было видно, упал окончательно.

– Если бы я не родился, – молвил поэт, указывая на камень, – эта женщина была бы сегодня жива, а с ней моя сестра и мой отец – джентльмен, сеятель дурмана. И они бы счастливо жили втроём в том доме.

Бертран был слишком близок к окоченению, чтобы дать ответ, если у него оный и имелся, но Макэвой, который тоже сотрясался от холода с головы до пят, повёл поэта за руку со словами:

– Полно, это как грех Отца Адама, который у всех нас в голове; мы не просили о нём, но вот он есть, и если мы выбираем жизнь, то что ж – придётся жить с ним.

Эбенезер привык с наступлением темноты наблюдать в Молдене кипучую предосудительную активность, но сейчас, похоже, было людно лишь в общей комнате; в остальных же помещениях, равно как и вокруг дома, а также в дворовых постройках – он с преогромным стыдом бросил взгляд в сторону сушильни – царили тьма и тишь. По пути через пустынную лужайку к парадному входу, который выходил на юго-запад, где была могила, а за нею – Залив, Макэвой (несомненно, столь же стремясь согреться, сколь и утешить Эбенезера) продолжал сквозь клацающие зубы вещать, что одинокий свет являет собой добрый знак: бесспорно, он означает, что Эндрю Кук привёл имение в порядок и на пару с невесткой ждёт известий о