для его погребения по другую от Хосе Антонио сторону огромного алтаря. Расположение этого места предполагало, что покойный каудильо «будет хозяином дома, который принимает к себе других». Мендес рассчитал правильно. В день открытия Франко обошел с архитектором базилику и, указав точно на выбранное им место, сказал: «Хорошо, Мендес, значит, в свое время меня здесь, да?» (Bueno, Meґndez, y en su dнa yo aquн, eh?)[3003].

Такие церемонии стали ностальгическим отсветом той Испании, которая готовилась исчезнуть. План стабилизации, разработанный под наблюдением МВФ и ОЭСЕ, был нацелен на сокращение внутреннего потребления путем девальвации песеты, строжайшего ограничения кредитования и уменьшения государственных расходов. Это делалось для того, чтобы избыток продукции шел на экспорт и приносил твердую валюту, которая затем могла бы использоваться для капитального строительства и приобретения средств производства. Предполагалось, что это станет главным шагом на пути экономической модернизации Испании. Высокая социальная цена этих мер для рабочего класса проявилась со всей неизбежностью – замораживание заработной платы, рост безработицы и дефицит товаров народного потребления. Это было частью постепенного процесса перехода от патерналистской централизованной экономики к свободному рынку, процесса, не законченного при Франко. Безработица привела к уменьшению числа стачек, но все же в конце 60-х годов произошло значительное оживление активности подпольных профсоюзов, организованных как католическими группировками, так и коммунистической партией и другими левыми организациями[3004]. Как часто бывало и раньше, каудильо предпочел увидеть причины социальных проблем в том, что Испания опять оказалась в кольце международного заговора коммунистов и франкмасонов[3005].

Если открытие Валье-де-лос-Каидос было апофеозом внутриполитической деятельности Франко, то через полгода он достиг того же в своей международной карьере. Когда президент Эйзенхауэр находился в Лондоне, Кастиэлья передал ему приглашение Франко посетить Мадрид[3006]. После создания в Испании американских баз Эйзенхауэр был заинтересован в такой встрече. В бытность верховным главнокомандующим войсками НАТО он не мог этого сделать, поскольку другие члены НАТО относились к Франко враждебно. Теперь же он счел приемлемым сделать небольшую остановку в Мадриде и обсудить практически вопросы сотрудничества в использовании баз, поскольку в конце ноября 1959 года ему предстояло отправиться в турне по всему миру. Двадцать первого декабря Эйзенхауэр приземлился на американской авиабазе Торрехон-де-Ардос под Мадридом. Спустившись с трапа самолета, он крепко пожал Франко руку и сделал краткое заявление. Каудильо же выступил с подобострастной приветственной речью. «Позвольте мне выразить от имени испанского народа и от своего лично наше смиренное восхищение, – разливался Франко, – той задачей, которой вы посвятили себя с такой смелостью, нашу благодарность за то, что посетили нас и сообщили о вашем важном путешествии, и, наконец, нашу твердую надежду, что ваши огромные усилия и историческая миссия вашей великой страны увенчаются установлением справедливого и прочного международного порядка». Настроение Эйзенхауэра изменилось, когда он и Франко въехали в город. Вереницу машин встретили толпы людей. Некоторые пришли сами, но в основном людей собрала Фаланга, привезя на грузовиках тысячи своих сторонников.

Каудильо переполняли эмоции, вызванные визитом Эйзенхауэра. Прежде его глаза блестели от волнения, когда он ощущал себя ровней фюреру. Теперь Франко пустил слезу на государственном банкете, устроенном в Паласио-де-Ориенте. Там он произнес еще одну подобострастую речь, явно польщенный вниманием президента Соединенных Штатов. На следующее утро состоялась встреча за завтраком, но атмосфера была натянутой, пока каудильо не завел речь об охоте на куропаток. Эйзенхауэр обрадовался, что Франко разделяет его страсть к охоте на дичь. В ходе беседы генералиссимус попытался добиться от Эйзенхауэра поддержки своей позиции по Марокко, приписывая антииспанское движение советским агитаторам[3007]. Забавно, однако беспокойство Франко произвело впечатление на Эйзенхауэра. Как и многим другим американским визитерам, ему понравилось, что каудильо держится спокойно, скромно и без особой напыщенности. Президент позже писал: «На меня произвело впечатление, что в его внешнем поведении не было ничего такого, из чего несведущий гость сделал бы вывод, что находится в обществе диктатора». Позднее Эйзенхауэр наивно размышлял, выиграл бы Франко выборы, если бы он решил когда-нибудь провести их[3008].

После завтрака Эйзенхауэр и Франко направились в Торрехон на американских военных вертолетах. При расставании президент экспансивно обнял каудильо. Тот, в свою очередь, был совершенно очарован Эйзенхауэром, и недели подряд не мог говорить ни о чем ином. Новый этап преклонения Франко перед Соединенными Штатами дал повод его сестре сказать: «Слышали бы его Гитлер с Муссолини»[3009].

Ликуя от радости, вызванной визитом Эйзенхауэра, каудильо тем не менее утверждал в предновогоднем выступлении, что его собственный режим уникален. Это, возможно, было подачкой националистическим элементам в Фаланге. Франко заклеймил франкмасонство и «формалистическую органическую демократию» – такую, как в Соединенных Штатах и северной части Европы, противопоставил ей систему органической демократии в рамках Движения и заявил, что его режим не диктаторский, поскольку он не носит временного характера. Зачитывая разделы, представленные ему экономическими министерствами, каудильо утверждал, будто это его политика автаркии заложила основы для достижений Ульястреса и Наварро Рубио[3010]. С политической и экономической точек зрения, это было выступление чисто номинального короля.

После 1960 года появилось довольно много оснований утверждать об экономических успехах. Сторонники Франко и он сам приписывали «экономическое чудо» его гению и прозорливости. Однако, несмотря на выказываемый им особый интерес к экономическим делам, большая часть сохранившихся заявлений каудильо свидетельствует не о гениальности, а в лучшем случае об уровне обычного здравого смысла. В худшем же обнаруживают наивность и легковерность. Экономический рост начался отнюдь не благодаря его прозорливости, а только потому, что он возложил ответственность за осуществление экономической политики на Наварро Рубио и Ульястреса. Их политика, воплощающая достижение либеральной экономической науки, осуществила интеграцию Испании в мировую капиталистическую систему. Как экономический либерализм, так и мировой капитализм подвергались нападкам Франко с 1939 года. Еще долгое время после правительственных изменений 1957 года, то есть после привлечения технократов, использовавших методику, направленную на либерализацию испанской экономики и интеграцию Испании в международные экономические организации, каудильо и Карреро Бланко оставались приверженцами автаркии[3011].

Ситуация, таким образом, развивалась, устремляясь совсем к иным целям и с применением инструментов, отличных от тех, на которые полагался Франко в промежутке с 1939-го по 1959 год. Более того, франкисты не без тайного умысла забыли, что испанский бум произошел в период, когда во всем мире наблюдался длительный рост. Такая международная обстановка весьма способствовала тому, что Испания получила возможность экспортировать невостребованную рабочую силу, в основном в страны севера Европы. Рабочие-мигранты затем переводили свои заработки в Испанию в твердой валюте. Накопление доходов немецкими, британскими, французскими трудящимися