class="p1">— Я нисколечко на него не злюсь. Вот ни капельки, — равнодушно сказал Алёшка. И он не обманывал: все эти дни он просто не вспоминал про принца.

— Ну, тогда пойдём. Что же ты?

Алёшка усмехнулся:

— Куда же я такой? Вы вон какие… красивые. А я весь помятый.

— Ну и что… — Маша нерешительно оглянулась на гостей. — А ты, значит, только что приехал? А знаешь что? Ты ведь можешь сбегать домой. Приведёшь себя в порядок. Мы подождём. Ладно?

«Даже не спросила, где я был», — подумал Алёшка.

И стало ему не то чтобы грустно, а как-то скучно.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду.

— Постой…

«Может быть, спросит?» — обрадовался он.

— А что за подарок ты принёс? Ты не думай, что я жадная. Ты ведь сам сказал. А мне интересно.

Не мог Алёшка сейчас отдать ей клипер. Ну просто руки не поднимались. И он вынул из кармана раковину.

— Вот. Я нашёл её на дальнем берегу. В ней всегда гудит прибой.

— Ой, какая замечательная! У папы есть такая, только поменьше. На письменном столе. Он в неё окурки толкает.

Алёшка тихо сказал:

— Но ты, я думаю, не будешь толкать в неё окурки?

— Что ты! Неужели ты думаешь, что я курю? Я никогда в жизни даже не пробовала. И когда вырасту, не буду, хотя и считается, что девушкам курить — это модно.

«Ну что же это такое? — подумал Алёшка. — Ведь пять минут назад всё было так хорошо…»

— Маша…

— Что?

— Послушай. Там такой берег… Такие плиты громадные. У самых волн. По ним ползают крабы. И раковины лежат в траве. И башни стоят. У самого моря…

— Это где? В Сочи? Мы с мамой и папой в этом году обязательно поедем.

— Нет, это не в Сочи… А ты слушала когда-нибудь, как шумит море в раковине? Ну, в той, что у отца?

— Я хотела. Папа не дал. Он говорит, что в ней просто всякий посторонний шум отражается, а насчёт моря — это всё сказки.

«Что твой папа понимает в сказках!» — подумал Алёшка. И сказал:

— Я пошёл.

— А ты придёшь?

— Я постараюсь.

— Нет, ты дай слово, что придёшь.

— Ну… честное слово. Если ничего не случится.

Он опустился до нижней площадки, подождал, когда Маша закроет дверь, на цыпочках взбежал опять и достал из шкафчика клипер.

Потом Алёшка пошёл домой.

— Боже! Что за вид! — сказала тётя Даша, когда встретила его на пороге. — На кого ты похож! Чем ты занимался на даче у своего приятеля?

— Мы играли. Лазали по деревьям. Гоняли футбол. Спали на сеновале.

— С ума сойти! И неужели нельзя при этом выглядеть прилично?

— Сейчас буду выглядеть, — пообещал Алёшка и пошёл переодеваться.

— А я обед разогрею, — сказала тётя Даша вслед.

— Не надо. Я сейчас пойду на день рождения. Там будут кормить пирогами и тортом.

Алёшка поставил на подоконник модель и достал матросский костюм. Сейчас Алёшку не заботило, годится ли эта одежда, чтобы идти в гости. Якоря и синий воротник напоминали ему о ветрах над башнями, о блеске моря — и это было самое главное.

Костюм был помят (ведь Алёшка лазил в нём на тополь за Кузей). Пришлось включить утюг и гладить. Потом Алёшка взял у тёти Даши жёлтые нитки и накрепко пришил к рукаву полуоторванный якорь. Он всё делал не торопясь и почти машинально. А думал о другом: «Всё равно она красивая. И хорошая».

А потом ещё: «Она же не виновата. Она не видела стадиона с говорящими лошадьми, шелестящих трав, парохода с серебряными звёздами на трубе. Она не была в Ветрогорске и не смотрела на облака над башнями. Она не слышала о Лётчике и его Антарктиде… Она не знает, что такое Дорога».

Так он впервые подумал о своём путешествии: «Дорога».

…И с этой секунды начал тихонько звучать Голос Дороги.

С чем его сравнить?

Может быть, это похоже на еле слышный звон гитарной струны. Кто-то щиплет её неторопливо, вспоминает песню. Песня грустная: ведь Дорога кончилась. Но песня ещё и тревожная. А почему? Ведь Дорога уже кончилась.

Но пока струна звучит очень тихо — и тревога маленькая. И тот, кто услышал Голос Дороги впервые, не знает ещё, что звук струны может оборваться, а у горизонта заиграют трубы…

Алёшка натянул штаны и матроску. Костюм был тёплый от утюга и чуть-чуть пах жжёным: Алёшка, задумавшись, подпалил рукав.

Всё, что было в карманах старых брюк, Алёшка перегрузил в карманы костюма — чтобы больше нигде и никогда не попасть впросак, как тогда, перед кассой. Он переложил деньги, ножик, мятый платок. И взял в руки Зелёный билет.

Билет был уже потёрт, уголки помялись и разлохматились. Но он ещё годился для путешествий. Он был годен ещё (Алёшка взглянул на будильник) целых одиннадцать минут! До четырёх часов.

И отчаянная мысль вспыхнула у Алёшки:

вбежать к Маше,

схватить её за руку,

вытащить на улицу —

и помчаться к реке!

Если бежать изо всех сил, можно успеть — успеть до четырёх часов. А ведь пароход обязательно придёт, лишь бы не был просрочен билет!

А на бегу он всё Маше объяснит: про леса, где под каждым деревом сказка, про город, где в каждом переулке приключения. Про Лётчика, который знает путь в волшебные страны…

А Маша побежит? Будто наяву он услышал Машин голос:

«Ой, Алёшка! Ведь неудобно. У меня же гости».

«Ну и пусть! Они и без тебя съедят пирог».

«Что ты! Ведь я их пригласила. Так не полагается».

«Но потом будет поздно!»

«Я всё равно не могу. У меня завтра музыка и бассейн».

Где-то в соседней квартире несколько раз пикнуло радио: четыре часа. Будильник отставал на восемь минут.

Идти в гости не хотелось. И во дворе Алёшка заспорил с собой:

«Ну зачем я пойду в гости? Там и без меня обойдутся».

«Но ты дал слово».

«Я сказал: если ничего не случится».

«А что случилось?»

Однако тут же он почувствовал: случилось.

Хотя ничего особенного: просто потянул ветерок. Приподнял паруса клипера, хлопнул матросским воротником. Алёшка вспомнил, как позавчера утром (неужели позавчера, а не целый год назад?) он так же вышел из подъезда и